Глава 3

ИНТЕГРАЦИЯ БЕССАРАБИИ В ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПРОСТРАНСТВО РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

В предыдущей главе был рассмотрен процесс символического конструирования Бессарабии в первые десятилетия после 1812 г. и, в частности, продемонстрировано, сколь важную роль в нем играли описания путешествий. В то же время читатель не мог не заметить, что остались не рассмотрены политические последствия путешествия Александра I, которое послужило в качестве организующего элемента нарратива. Тем самым методологическая заявка на выявление взаимосвязи восприятия и практического (политического) действия осталась в значительной степени нереализованной. Данное «упущение» было сознательным и объясняется необходимостью дополнительной контекстуализации кишиневского визита императора. Последний, как будет продемонстрировано в данной главе, был лишь наиболее характерным, но не единственным примером практической значимости путешествий лиц, наделенных политической властью. В некотором смысле историю интеграции Бессарабии в политическое пространство Российской империи можно представить как череду кратковременных посещений области российскими политическими деятелями, за каждым из которых следовали существенные изменения в положении данной территории. Эти посещения представляли собой моменты пересечения российских административных схем и местных практик управления, всякий раз пропускавшихся высокопоставленными российскими посетителями сквозь вышеописанную когнитивную призму.

Совокупным результатом этой серии событий стало институциональное «конструирование» Бессарабии, которое представляло собой более специфический вариант ее символического построения. Речь идет об объединении населения, ресурсов и коммуникаций в некое «территориальное тело», подчиненное выполнению определенных политических функций (ресурсной, военной, внешнеполитической)¹. Несколько видоизменяя гоббсовекую метафору государства как «коллективного тела», можно утверждать, что в результате аннексии новой территории к телу империи добавляется новый член, которым она на протяжении некоторого времени учится действовать, координируя его движения с движениями других членов. Данное «освоение» прямо противоположно плану репрезентации, при котором новая территория рассматривается как объект концептуализации, как предмет, на который направлено имперское «сознание». Естественность владения «членом» достигается тогда, когда последний как раз перестает быть «объектом» сам по себе, но включается в общую направленность тела на другой объект. Описание имперской экспансии через категорию «территориального тела» позволяет объяснить потенциальную бесконечность этого процесса. Все дело в том, что аннексия превращает территорию из объекта, на который направлено «тело» империи, в новый «член» этого тела, направленный на овладение более удаленными территориальными объектами. Именно этот момент превращения Бессарабии из объекта имперской экспансии в часть «имперского тела» мы и постараемся зафиксировать в предлагаемом ниже анализе административной ассимиляции новой окраины.

Ключевым для понятия «территориального тела» свойством является его направленность на объект, называемая в феноменологии интенциональностью. Благодаря этой характеристике категория «территориального тела» позволяет преодолеть статичность, которой неизбежно наделяет пространство анализ его символических репрезентаций. Интенциональность раскрывает динамику имперского пространства и позволяет увидеть его как процесс экспансии «территориального тела». Развивая аналогию между территориальным телом империи и «коллективным телом» политической философии, нетрудно заключить, что интенциональность «территориального тела», в свою очередь, является следствием упорядочивания взаимодействия индивидуальных тел, своего рода синхронизации их интенциональностей. Эта своеобразная координация движений является не менее важной характеристикой «территориального тела», чем вышеупомянутая экспансивность. При ближайшем рассмотрении именно к координации действий сводится в конечном счете процесс ассимиляции окраины, описываемый обычно в категориях взаимодействия «имперской модели» и «местных практик». За анонимностью научной терминологии скрывается взаимодействие конкретных людей. Разумеется, как и любые властные отношения, это взаимодействие принципиально асимметрично. Движения тел подданных в значительной степени определяются движениями высочайшего тела, так же как действия солдат задаются действиями офицера. Именно они придают «территориальному телу» определенную траекторию и в конечном счете наделяют «векторностью» само пространство его движения. Вот почему анализ интеграции окраины в «территориальное тело» империи имеет смысл начать с рассмотрения путешествий по ней лиц, наделенных властью, и вызванных ими изменений. Подобный анализ стал бы введением в «пространственную историю», которая не сводится к статическим репрезентациям пространства, но также стремится описать сформировавшие его траектории движения тел².

Сделанная в предыдущей главе заявка на феноменологическое изучение «власти-пространства» требует уточнения используемого здесь термина «конструирование» в применении к пространству, а также прояснения того, что, собственно, понимается под пространством. Феноменологу архитектурная метафора «конструирования» вряд ли придется по вкусу, поскольку, на первый взгляд, она уж слишком явно предполагает наличие субъектно-объектных отношений, где действующий извне «строитель» совершает серию действий, результатом которых является постройка. Сам процесс построения тем самым характеризуется посредством причинно- следственных связей, которые феноменология в принципе отвергает³. В этом смысле «конструирование», характерное для политической модерности, весьма созвучно с метафорой «государства-садовода», предложенной Зигмунтом Бауманом в продолжение философской линии «диалектики Просвещения» Адорно и Хоркхаймера, и выражает тот же объективистский подход рационального переустройства общества, какой привел к катастрофическим последствиям в XX в.⁴ В этой метафоре государство уподобляется садовнику, придающему деревьям «правильные» формы с целью достижения эстетического эффекта парковой геометрии.

Феноменологическая реинтерпретация данной проблемы вносит в эту картину существенное изменение: принципиальная «включенность» человека в мир делает невозможной объективную точку зрения и тем самым сам процесс «строительства» как создание внеположного «строителю» объекта. Поэтому «конструирование» возможно, но лишь изнутри того, что конструируется⁵. Понятое в этом смысле конструирование пространства неотделимо от расширения «территориального тела», заключающегося в постепенной интеграции внешних объектов в тело, их превращении в телесные члены⁶. Пространство определяется предельным горизонтом телесных возможностей, притом что принципиально невозможно провести границу между телом и пространством и, следовательно, говорить о теле в пространстве. Скорее, правильнее было бы говорить о «теле-пространстве», понимая под этим наличие двух различных, но неразделимых элементов. «Конструирование» Бессарабии как некоего пространства, рассмотренное в предыдущей главе, сопровождает расширение «территориального тела» империи, о котором пойдет речь ниже. И, подобно тому как превращение Франции в конце XVII в. в «территориальное тело» было связано с инспекционными поездками маршала Вобана по провинциям, история интеграции Бессарабии в «территориальное тело» Российской империи связана с поездками по ней конкретных лиц, наделенных властью либо имевших на нее влияние. Речь идет о посещении Бессарабии И.А. Каподистрией, Александром I и М.С. Воронцовым, с каждым из которых были связаны изменения в управлении новой имперской окраиной.

«Греческий проект» Иоанна Каподистрии

И.А. Каподистрия, поступивший в 1809 г. на российскую дипломатическую службу, был уроженцем острова Корфу, находившегося во владении Венеции. Определяющее влияние на его взгляды и политическую деятельность оказала сложившаяся в конце XVIII в. идеология неогреческого культурного возрождения, которая в результате экспансии революционной Франции в Средиземноморье открыла перспективу политических переустройств на Балканах. За установлением французского контроля над Венецией и Корфу в 1797 г. последовала российская оккупация Корфу и создание Республики Семи Островов, в правительстве которой Каподистрия занимал должность секретаря по иностранным делам. В развернувшемся противостоянии России и Франции за влияние на Балканах Каподистрия принял сторону первой, полагая, что именно с ее помощью можно добиться греческого национального освобождения. Поражение России и Австрии под Аустерлицем и заключение Тильзитского мира положили конец кратковременному существованию Республики Семи Островов, а сам Каподистрия принял предложение российского МИДа и поступил на российскую службу. Выполняя на протяжении последующих полутора десятилетий различные поручения и будучи с 1815 г. фактическим министром иностранных дел, Каподистрия в течение всего этого периода так или иначе занимался продвижением российских интересов на Балканах, по возможности используя свое положение для помощи соотечественникам.

Бессарабия попала в поле зрения Каподистрии именно в контексте его вовлеченности в имперскую борьбу на Балканах. Будучи секретарем российского посольства в Вене, Каподистрия адресовал российскому МИДу ряд записок, рассматривавших возможные варианты действий в условиях, когда затянувшаяся война с Османской империей осложнялась все более реальной перспективой нового столкновения с наполеоновской Францией. В одной из их, называвшейся «О средствах, позволяющих завершить текущую войну с Турцией», Каподистрия настаивал на необходимости завоевать симпатии греков. По мнению Каподистрии, военный потенциал и политическая дееспособность Османской империи в значительной степени определялись поддержкой константинопольской греческой аристократии (фанариотов). Чтобы побудить фанариотов переключить свою лояльность с Османской империи на Россию, последняя должна была открыть перед ними перспективу консолидации их политического, культурного и экономического влияния в Дунайских княжествах под российским протекторатом. Политика, предлагавшаяся Каподистрией в 1810 г., была довольно радикальна по своему характеру и масштабу и в чем-то напоминала французскую политику в Иллирии. Усилия российской администрации в княжествах должны были быть направлены на утверждение прав собственности, классификацию собственников, создание различных государственных учреждений и собраний с целью кодификации местных законов, основание образовательных заведений, экономических, сельскохозяйственных и литературных обществ, (а также) создание основ развития торговли⁷.

В записке «О нынешнем состоянии греков», составленной в начале 1812 г., Каподистрия рассматривал перспективы российского влияния на Балканах и политические настроения греков по случаю близившегося подписания мира с Турцией. Приветствуя недавнее назначение митрополита Арты в Эпире Игнация митрополитом Молдо-Влахийским⁸, а также назначение генерала Н.М. Комнено, грека по происхождению, на должность вице-председателя валашского и молдавского диванов, Каподистрия указывал на то, что российское правительство не должно забывать и о греческих торговых слоях в Балканском регионе. Наполеоновская Франция могла завоевать их приверженность в случае, если России не удастся предоставить им надежное покровительство по заключении мирного договора. Поэтому «вне зависимости от того, каковыми будут новые границы России и Османской империи, территории, которые первая приобретет (то, что границы России расширятся, само собой разумелось. — А.К., В.Т.), должны стать обетованными землями для греков». По мнению Каподистрии, Крым и Бессарабия могли стать греческой «землей обетованной». Рассуждая о выгоде греческой колонизации для российского правительства, Каподистрия привел пример австрийского Триеста, вступившего в полосу процветания после того, как Мария-Терезия решила привлечь туда греческих купцов через посредничество православных иерархов⁹.

Наконец, третья записка содержала план диверсии против Иллирийских провинций Французской империи и тем самым возрождала план Балканской федерации, выдвинутый Адамом Чарторыйским в его бытность российским министром иностранных дел в 1804—1806 гг.¹⁰ После поражения, нанесенного М.И. Кутузовым османским войскам под Рущуком в октябре 1811 г., подписание мира с Турцией стало лишь вопросом времени. Открылась перспектива подписания мира с Турцией. Каподистрия предлагал сразу после заключения мира с Портой использовать освобождавшуюся Дунайскую армию для диверсии против Иллирийских провинций Французской империи и разрушения этого бастиона французского влияния в Балканском регионе. По мнению Каподистрии, перспектива преобладания Франции на Балканах была вполне реальна, ибо Наполеон мог «обещать княжества местным правителям, свободу крестьянам и уважение литераторам (так!)». Чтобы предотвратить это, необходимо было в скорейшем времени принудить Османскую империю подписать мир и вступить в союз с Россией, в то время как российская армия должна была отправиться с Дуная в Иллирию по суше и по морю. В случае, если Османская империя откажется вступить в союз с Россией, Каподистрия предлагал сформировать корпус из болгарских и других славянских добровольцев, начать восстание в Европейской Турции, а также оказать на Порту давление посредством фанариотов, греков и армян¹¹.

Несмотря на всю его утопичность, план Каподистрии нашел горячего сторонника в лице российского морского министра адмирала П.В. Чичагова, который предложил направить Дунайскую армию в Боснию, Далмацию и Хорватию при поддержке британского флота, а также сербов и черногорцев. В своем отчаянном стремлении оттянуть часть французских сил с главного направления готовившегося Наполеоном удара, Александр I ухватился за эту идею, безусловно напоминавшую ему план Чарторыйского. С целью привлечения балканских славян на сторону России царь уполномочил Чичагова «обещать славянам независимость, создание славянского царства, а также щедро раздавать награды и титулы их вождям». Назначенный главнокомандующим Дунайской армией на смену Кутузову Чичагов прибыл в Бухарест уже после того, как последний подписал условия мира с Турцией¹². Как и можно было ожидать, Бухарестский мир не содержал упоминания антифранцуз- ского союза между Россией и Османской империей, и британский посол в Константинополе не выразил желания оказывать давление на султана по этому поводу. Между тем наполеоновская армия форсировала Неман и стала стремительно продвигаться в глубь России. В этих условиях Александру I ничего не оставалось, как отдать приказ Чичагову отступать на север. Проходя через новоприобретенные земли между Прутом и Днестром, Чичагов и Каподистрия не упустили возможности оказать влияние на будущее их устройство¹³. При этом борьба с французским влиянием на Балканах все еще продолжала занимать внимание адмирала и его дипломатического советника.

К тому времени неутешительные результаты российского управления Молдавией и Валахией были очевидны, что обусловило смену подхода. В своем письме к императору Чичагов описывал Бессарабию как «прекрасную страну», которая предоставляет большие выгоды, «но надо ей дать несколько времени отдохнуть». Наряду с освобождением населения Бессарабии от рекрутской повинности и с временным освобождением его от налогов Чичагов настаивал на сохранении местных институтов: «Здесь ничего не следует делать, ничего устраивать, что не согласно с местными нуждами и что не согласно с местными средствами»¹⁴. Чичагов критиковал российские оккупационные власти в княжествах с 1806—1812 гг. за то, что они не последовали примеру Румянцева и Потемкина и, вместо того чтобы управлять через диваны, «исказили правительство, создав тысячи мелких должностей, тем самым увеличив расходы в четыре раза, а злоупотребления — до бесконечности»¹⁵. Предупреждая Александра I об опасности «умножения властей», Чичагов выразил надежду, что император не допустит, хотя бы на время, чтобы его администрация «вмешалась в это дело; иначе она расстроит все наши будущие планы»¹⁶.

«Правила временного управления Бессарабской областью», разработанные Каподистрией в октябре 1812 г., представляли собой отступление от принципов российской политики в Молдавии и Валахии в 1808—1812 гг., рассмотренных в первой главе. Автор отказался от цели «привести местные учреждения в соответствие с российскими» и провозгласил местные законы и обычаи основой управления¹⁷. Делопроизводство и суд должны были вершиться на румынском языке. Область освобождалась от налогов на три года. Ее жители освобождались от воинской обязанности и сохраняли личную свободу, которую они получили в результате отмены крепостного права в княжествах в середине XVIП в. Для Каподистрии, определявшего российскую политику в Бессарабии вплоть до начала 1820-х гг., только «областное правительство, согласное с местными законами, нравами и обычаями» могло обеспечить «преимущества отеческого и на христианской вере основанного правления» и «постепенное развитие тех ресурсов, которыми природа так щедро наделила эту землю»¹⁸. Основополагающим принципом подхода Каподистрии была невозможность ожидать, что «народ поменяет свое свойство, дабы соответствовать правлению, которое для него чуждо».

Инструкция Чичагова первому бессарабскому губернатору Скарлату Стурдзе, написанная Каподистрией, сочетала риторику «цивилизаторской миссии» с акцентом на необходимость учета местной специфики: «Обеспечьте собственность каждого владельца, доставьте поселяющимся в оном делать новые приобретения, приложите старания, чтобы общественные должности были правосудно распределены, чтобы правота правителей, вам подведомственных, заставила бессарабских жителей забыть отсутствие законов, приведенных в систему»¹⁹. Впоследствии, будучи уже российским статс-секретарем по иностранным делам и обращаясь к бессарабскому наместнику А.Н. Бахметьеву, Каподистрия писал о «присущих краю пороках», объясняя их тем обстоятельством, что «страна получила только молдавское, т.е. турецкое воспитание». Тем не менее Каподистрия полагал, что хороший пример является лучшим способом воспитания общественных добродетелей, нежели законодательные акты, которые не соответствуют характеру народа²⁰. Внимание к местным особенностям должно было сочетаться с постепенностью «цивилизаторской политики». Согласно инструкции Чичагова Стурдзе, «истинное счастье народа не может быть учреждено в короткое время. Сперва нужно с подробностью узнать состояние сего народа, вникнуть в его состав, взвесить, что в нем есть порочного, и потом составить приличный план, чтобы довести оный, мало-помалу, до возможной степени совершенства»²¹.

Основные положения «Правил» и инструкции, безусловно, отражали философские взгляды Каподистрии, укорененные в политической теории XVIII в., прежде всего концепции Монтескье о взаимосвязи законодательства с нравами, обычаями и природными условиями. Однако не стоит забывать о том, что рефлексия над принципами политического устройства сочеталась в его случае с вполне конкретной, почти телесной включенностью в определенные связи. Во время своего пребывания в Петербурге в конце 1800-х гг. Каподистрия, ведший довольно замкнутый образ жизни, общался с греками-эмигрантами аристократического происхождения, среди которых были бывший господарь Молдовы Александр Маврокордат, семьи Комнено и Стурдзы. Глава последней, этнический румын Скарлат Стурдза, был женат на гречанке и представлял собой типичный пример эллинизированного молдавского боярина, который за поддержку России во время Русско-турецкой войны 1787—1792 гг. по ходатайству канцлера Безбородко получил $емли на левом берегу Днестра в Очаковской губернии, а также поместье в Могилевской губернии. Каподистрия безуспешно просил руки дочери Стурдзы, Роксандры, будущей графини Эдлинг и известной мемуаристки. Сын Стурдзы, Александр Скарлатович, известный мистик и литератор, на долгие годы стал другом и помощником Каподистрии, разделявшим его интерес к Балканам, поддерживавшим связи со своими многочисленными родственниками в Бессарабии, Молдавии и Буковине и даже написавшим в 1828 г. проект конституции Дунайских княжеств²². Поэтому неудивительно, что именно Скарлат Стурдза был назначен первым губернатором Бессарабии. При этом не стоит слишком поспешно преувеличивать роль этничности в этих связях: скрепляющим элементом здесь выступала не столько общность «крови и почвы» (Скарлат Стурдза прожил двадцать лет в России, а Каподистрия побывал в Бессарабии всего единожды, в августе 1812 г.), сколько культурная общность эмигрантской среды, сохранившей некую пространственную ориентированность на Балканы. Именно эта «вектор- ность» личных связей лиц, наделенных властью либо имевших влияние, и определила в данный момент динамику конструирования пространства и расширения «территориального тела» империи. Именно она составляла содержание того, что выше было названо «имперским виденьем».

Инструкция Чичагова - Каподистрии иллюстрирует данный процесс. Помимо благосостояния местного населения ее риторика подчеркивала важность Бессарабии для утверждения российского влияния на Балканах. Политическая задача бессарабского губернатора состояла в том, чтобы «искусным образом обратить на сию область внимание пограничных народов». После того как «последняя война занимала умы и надежды молдаван, валахов, греков, болгар, сербов и всех народов, привязанных к России», было крайне важным не обмануть их надежды:

Война на севере открывает новое поприще для сей (то есть Дунайской. — А.К., В.Т.) армии. Дух народов сих может впасть в порабощение, и неприятели наши овладеют ими. Итак, надобно сохранить привязанность сих народов и охранить их от влияния наших врагов. Из сего замечания почерпнете вы основание, к коему должны быть применяемы все ваши действия, до управления относящиеся, и политическую цель вашего определения в сие задание²³.

Обеспечение «истинного процветания» Бессарабии было способом привлечения к ней всех народов, которые имели связи с полиэтничным населением новой области: «Болгары, сербы, молдаване и валахи ищут отечества. Вы можете предложить им оное в сем крае»²⁴. Используя аргументы, изложенные в меморандумах Каподистрии 1810—1811 гг., инструкция Чичагова—Каподистрии определила развитие торговли как один из приоритетов для бессарабского губернатора. С целью привлечения капиталов инструкция предписывала Стурдзе пригласить один из греческих торговых домов Вены, Триеста, Ливорно, Генуи или Венеции, которые несли потери в результате континентальной блокады. По мнению Каподистрии, если хотя бы один из таких торговых домов переселился в Бессарабию, другие последуют его примеру.

Первые меры по обустройству Бессарабии были предприняты Чичаговым и Каподистрией с целью сохранения российского влияния на православные балканские народы, чье положение в составе Османской империи недостаточно обеспечивалось Бухарестским миром. Оставляя своих союзников на милость османских властей, российские чиновники опасались потерять в будущем традиционную поддержку, которую оказывали российской армии греки, сербы и черногорцы. Бессарабия была призвана выполнять функцию убежища для тех, кто скомпрометировал себя в глазах османов сотрудничеством с российскими властями в ходе последней войны. В то же время особое положение Бессарабии было более чем простой компенсацией для бывших клиентов. Подобно Иллирийским провинциям Французской империи, находившимся на другой оконечности Балкан, Бессарабия мыслилась как плацдарм российского влияния в регионе. Для выполнения этой функции Бессарабская область должна была представить образец царского правления и тем самым сделать его привлекательным для местного населения. Утверждение Александром I планов Чичагова и Каподистрии в отношении новой провинции объяснялось еще и тем, что они резонировали с политическим видением, заключавшимся в «Греческом проекте» Екатерины II и Потемкина, безусловно знакомом императору.

Возникновение особой формы управления в Бессарабии как нельзя лучше иллюстрирует феноменологию имперской экспансии. Главной отличительной чертой этого процесса было то, что экспансия не сводилась к присвоению некой территории как простого объекта в пространстве. Аннексия Бессарабии приобретала смысл лишь как часть более общего процесса: новая провинция была элементом новой организации пространства. Последнее не ограничивалось формальной границей империи (где бы та ни проходила) и простиралось вплоть до горизонта, определяемого конкретной ситуацией франко-российской борьбы, спецификой инструментов влияния (религиозными связями) и тем ареалом и населением, которое они охватывали (единоверными балканскими народами). Организация пространства носила отпечаток совокупности интенциональностей (желания Александра I активно противодействовать Наполеону и стремления Каподистрии способствовать продвижению интересов его греческих соотечественников), Стратегическое видение российского монарха и его будущего министра иностранных дел было продолжением экспансии «территориального тела» империи. В совокупности они составляли момент движения, наделявший имперское пространство своеобразной «векторностью», которая является одной из базовых характеристик последнего.

«Бессарабский эксперимент» Александра I

По прошествии почти четырех лет после подписания Бухарестского мира Александр I вновь обратил внимание на Бессарабию. Прибыв в Петербург из Европы по окончании Венского конгресса, император занялся вопросами внутреннего управления, давно требовавшими его внимания. По свидетельству Каподистрии, вернувшегося с Венского конгресса в качестве статс-секретаря по иностранным делам, в этот период Александр I уделил немало времени внутреннему устройству Бессарабии. К этому времени слабость администрации и злоупотребления ввергли область в административный хаос и поставили амбициозные планы Чичагова и Каподистрии в отношении нового региона на грань краха. Характерной реакцией императора и его секретаря на сообщения о беспорядках и злоупотреблениях было ретроспективное изъяснение интенций, определивших первоначальный выбор политики, а также экспериментального характера изначальной схемы:

Учреждая временное управление в Бессарабии, я положил оному в основание давнишние ея обычаи и преимущества. Не приступая к окончательному его образованию, Я хотел прежде научиться из опытов, и ожидал, что время и обстоятельства, а также точные обо всем донесения покажут мне, каких должно ожидать последствий от сего опыта²⁵.

Рескрипт, в котором содержались эти разъяснения первоначального замысла, адресовался митрополиту Гавриилу и предназначался для оповещения бессарабского дворянства, жаловавшегося перед тем на преемника Стурдзы, губернатора И.М. Гартинга.

Александр также писал, что с прискорбием узнал о злоупотреблениях, вызвавших бегство жителей за Прут в Молдову, сообщал, что посылает наместника для исправления ситуации, а также высказывал свое намерение и впредь уважать местные законы и обычаи:

Мое намерение состоит в том, чтобы указать ей (Бессарабии. — А.К., В.Т.) гражданское управление, соответственное с ее нравами, обычаями и ее законами. Все состояния жителей имеют равное право на наследие предков своих и на мое к ним благоволение, и все духовенство, дворянство, граждане и народ должны найти равную защиту и покров в сем новом образовании²⁶.

В высочайшем рескрипте на имя наместника А.Н. Бахметьева от 21 мая 1816 г. упоминалось обещание, данное при присоединении Бессарабии ее жителям от имени императора: «Предоставить все выгоды чадолюбивого и на христианской вере основанного правления»²⁷.

Сей цели нельзя достигнуть иначе, как дав Бессарабии особое областное управление, согласное с коренными ее законами, с нравами и обычаями, достаточное к обеспечению прав и преимуществ, принадлежащих к каждому сословию жителей, и, наконец, способное к постепенному раскрытию тех обильных источников, коими природа так щедро наградила сию землю²⁸.

Рескрипт предписывал наместнику напрямую обращаться к государю по всем вопросам, касающимся управления краем. Приложенная к рескрипту высочайше утвержденная записка содержала инструкции по образованию областного правительства, свидетельствующие о несомненном участии Каподистрии в их разработке. «Можно ли надеяться, — вопрошал документ, — чтобы щастие какого бы то ни было народа устроилось через принуждение, чтобы он переменил свойство свое и подчинил его образу правления, совсем ддя него чуждому?»²⁹ В качестве дополнительного побуждения к данному предприятию отмечалось желание заверить обитателей близлежащих турецких областей в «миролюбивых стремлениях» императора³⁰.

Наместнику предписывалось восстановить управление на тех простых основаниях, которые были с самого начала указаны в инструкции Чичагова—Каподистрии Стурдзе, и после этого приступить собственно к «образованию» правительства, окружив себя дальновидными людьми из местных жителей, опрашивая которых о местных традициях и обычаях можно было бы окончательно определить форму областного правления. На место проворовавшихся чиновников предполагалось назначить способных местных жителей. Главной же задачей наместника была разработка нового устава области, призванного заменить «Правила». Проект должен был содержать четыре непременных элемента: определение прав и обязанностей всех классов населения³¹, порядок выборов в областное правительство и исправников в уездах, определение судопроизводства на молдавском языке и по земским законам, для кодификации которых предполагалось составить комиссию из местных помещиков, и, наконец, устав внутренней и пограничной полиции области³².

Назначение на должность наместника подольского военного губернатора А.Н. Бахметьева само по себе значительно³³. Подолия представляла собой регион, аннексированный Российской империей в результате разделов Польши, в котором социально доминировала польская знать. В течение двух десятилетий с момента аннексии Подолии отношения между имперским центром и польской элитой оставались неопределенными, особенно принимая во внимание противоборство России с революционной, а затем и наполеоновской Францией. В борьбе за лояльность польских элит два имперских центра использовали риторику признания исторических прав³⁴. В ответ на создание герцогства Варшавского, накануне наполеоновского вторжения в Россию, Александр I сигнализировал через Адама Чарторыйского свое намерение предоставить полякам широкую автономию. После разгрома Наполеона, несмотря на участие поляков в походе Великой армии, император создал конституционное Царство Польское, соединенное с Российской империей лишь личной унией³⁵. Он также рассматривал возможность расширения Царства Польского за счет губерний, присоединенных к России в результате второго и третьего разделов Речи Посполитой, чем вызвал большое недовольство российского дворянства³⁶. В 1816 г. политика сотрудничества с польскими элитами на западных окраинах была в полном разгаре, и назначение подольского военного губернатора бессарабским наместником означало, что император рассматривает Бессарабию как часть «западных окраин».

Данное предположение подтверждается инструкцией императора Бахметьеву, в которой отмечалось, что «система», принятая в отношении Бессарабии, «находится с полном соответствии с тою, которую Его Императорскому Величеству было угодно принять в отношении других территорий, приобретенных в правление Его Императорского Величества»³⁷ Отсылка к Великому герцогству Финляндскому и Царству Польскому здесь очевидна, что потенциально наделяло местное дворянство той же ролью и значимостью в областном управлении, коими располагали финские и польские элиты в соответствующих регионах. Таким образом, назначение подольского военного губернатора могло создать впечатление, что привилегии бессарабской знати являются приоритетом для имперского центра, а поставленная перед Бахметьевым задача разработки нового устава на основе местных законов, обычаев и традиций открывала перспективу консолидации позиций бояр. Отчасти это впечатление подтвердилось весьма либеральной политикой по вопросу признания боярских титулов, а также началом работ по кодификации молдавского права³⁸. Таким образом, политика имперского центра в отношении польских элит, имитировавшая в некотором отношении польскую политику Наполеона, в свою очередь служила моделью для «конструирования провинции» в Бессарабии. Речь идет не просто о внешнем сходстве, но и о непосредственном влиянии одного контекста на другой: Бахметьев привез с собой в Бессарабию штат польских чиновников, один из которых, начальник его канцелярии Н.А. Криницкий, и был фактическим автором «Устава образования Бессарабской области»³⁹.

В то же время «бессарабский эксперимент» был частью более общего процесса институциональной трансформации Российской империи в первые десятилетия XIX в., в ходе которой вырабатывалась конституция ее «территориального тела». Об этом свидетельствует то обстоятельство, что император занялся бессарабскими делами в начале 1816 г., то есть вскоре после того, как, по возвращении из Европы, он сигнализировал представителям имперской элиты о своем намерении заняться проблемами внутреннего управления империей. Примечательно также, что назначение Бахметьева произошло в период, когда император был увлечен идеей разделения всей империи на наместничества. Замыслы Александра I в последнее десятилетие его жизни демонстрировали тенденцию, прямо противоположную направленности реформ первой половины царствования. Если создание министерств и Государственного совета в 1802—1811 гг. было шагом в сторону большей централизации и бюрократизации управления, то разделение империи на наместничества можно рассматривать как возвращение к принципам «дворянской империи» Екатерины II и в перспективе открывало путь к усилению существующих и возникновению новых региональных элит.

«Проект учреждения наместничеств», составленный министром полиции А.Д. Балашевым либо имперским комиссаром в Царстве Польском Н.Н. Новосильцевым, предполагал разделение Российской империи на десять или двенадцать наместничеств. Возводя наместников в ранг министров, предоставляя им наряду с функциями надзора полномочия по исправлению злоупотреблений и упущений губернской администрации, а также давая право в чрезвычайных случаях пересматривать решения Сената и министерств⁴⁰ и вмешиваться в делопроизводство⁴¹, проект по-новому определял структуру административного пространства. Создание значительных наместнических канцелярий и советов наместничеств, дублирующих структуры центральных министерств⁴², привело бы к образованию промежуточных региональных элит. С другой стороны, личностный характер наместнического управления был потенциально более благоприятным для сохранения местных «традиций» в администрировании регионов империи.

В то же время децентрализация управления вовсе не обязательно предполагала сохранение местной специфики и порой могла сопровождаться униформизацией практик управления. Собственно, именно такие черты — децентрализацию и унификацию — сочетала в себе губернская система Екатерины II, приведшая к отмене (в ряде случаев временной) специфических институтов местного управления, существовавших на окраинах империи. В рассматриваемый нами период той же логике следовала «Государственная уставная грамота Российской империи», разработанная в канцелярии Н.Н. Новосильцева в 1818—1820 гг. Выражая «конституционалистские» устремления Александра I, «Грамота» предполагала введение представительных органов. Согласно ей, империя разделялась на наместничества, состоявшие из нескольких губерний «по мере народонаселения, расстояния, обширности и смотря на нравы, обычаи и особенные или местные законы, жителей между собой сближающие»⁴³. Центральные государственные органы (исполнительные, законодательные и судебные) дублировались на уровне наместничеств. Законодательные органы последних (сеймы наместничеств) участвовали в разработке местных законов, окончательное утверждение которых зависело, однако, исключительно от государя⁴⁴. Несмотря на то что законодательная и культурно-историческая специфика должна была стать одним из принципов формирования наместничеств, «Грамота» предполагала отмену конституционной хартии Царства Польского и его превращение в одно из наместничеств, что мотивировалось близостью принципов Хартии и Уставной грамоты, а также нецелесообразностью двух конституций в одной империи⁴⁵. Таким образом, представляя собой попытку систематизации административно-политических «экспериментов», предпринимавшихся на западных окраинах Российской империи, «Грамота», в случае ее введения, означала бы утрату Польшей, Финляндией и Бессарабией их особого положения в системе российских владений.

Наиболее активным противником подобных экспериментов стал министр финансов Д.А. Гурьев. Будучи сторонником разделения властей, Гурьев возражал против их объединения на региональном уровне в руках наместника, а также против выполнения им одновременно функций управления и надзора. По его мнению, учреждение института наместничества со столь широкими полномочиями привело бы к разрушению существующей министерской системы управления.

Единство правил и действия есть главное основание учреждения министерств. Надлежит, чтобы каждое министерство имело свою сферу, правильно и точно обозначенную, чтобы радиусы отходили от центра до самых конечностей сферы и чтобы министр мог видеть и действовать посредством каждого луча от сосредоточения правительства и до самых отдаленных пределов государства, так, чтобы их действие не было прерываемо или останавливаемо никакою другою постороннею властию⁴⁶.

Министерство уподобляется некоему идеальному контролеру, находящемуся в центре и потому полностью контролирующему гомогенное и абсолютно прозрачное административное пространство, не искажаемое никакими другими локусами власти и особыми административными режимами, предполагавшимися системой наместничеств: «Если по местным положениям нужны некоторые отступления от общего порядка, то оныя должны быть следствием собственной заботливости и предусмотрительности верховнаго правительства, а не настояний местного управления»⁴⁷. Последнее привело бы к борьбе за частные выгоды территорий и к появлению разнородных требований, отстаиваемых каждым наместничеством. Ссылаясь на успешный опыт административной унификации Англии и Франции и проблемы, с которыми сталкивались гетерогенные Испания и Австрия, Гурьев задавал вопрос о целесообразности «посевать семена разнообразных интересов и вводить начала федеративной системы» в стране, которая, по его мнению, всегда была унитарной⁴⁸.

Современный исследователь не без оснований может усмотреть в создании министерств, с одной стороны, и в планах по разделу империи на наместничества, с другой, проявления двух противоположных тенденций институционального развития — бюрократического централизма и протофедерализма. Однако этого будет недостаточно для выявления всей глубины заключавшегося здесь противоречия. Для того чтобы понять значение проекта наместничеств, недостаточно просто представить себе Российскую империю, разделенную на крупные административные образования. Речь шла не столько о том, останется ли одно и то же пространство единым или будет поделено на сегменты, сколько о двух принципиально разных типах пространства.

Возрождая институт генерал-губернаторства, введенный его бабкой, Александр тем не менее придал ему военизированный характер, отличавшийся от придворного стиля екатерининских наместников. В этом смысле можно утверждать, что генерал-губернаторы наследовали военным губернаторам Павла I не в меньшей степени, чем наместникам-вельможам Екатерины II. Это вполне соответствовало милитаризованному типу правления, характеризовавшему первую половину XIX в. в Европе. «Парадомания» российских императоров конца XVIII — первой половины XIX в. не раз отмечалась исследователями. О пристрастии Александра I к парадам свидетельствуют хотя бы знаменитые военные маневры в Вер- тю, устроенные им в 1815 г. после окончательного разгрома Наполеона и столь поразившие присутствовавших монарших особ и прочих европейских наблюдателей. В этом смысле назначение генерал-губернаторов практически во все регионы империи, включая и центральные губернии, было лучшим подтверждением того, что Александр I унаследовал от своего отца представление об армии как эпитоме общества не в меньшей степени, чем его младший брат Николай. Посвятив немало сил и времени войнам, император мыслил себя прежде всего в качестве главнокомандующего, несмотря на то что был до поры неудачлив в личном соперничестве

с Наполеоном. Поездки по империи в поздние годы царствования носили характер военных инспекций и смотров⁴⁹. Отношения императора с генерал-губернаторами ничем не отличались от его отношений с командирами частей: и те и другие строились на личном доверии и позволяли ему обходить бюрократический формализм. Проецируя военные отношения на административные вопросы, император стремился сохранить личный контакт с управляющими крупными территориальными округами и тем самым с самими территориями. Можно также сказать, что эти отношения были отношениями командования, а не управления и были гораздо более индивидуализированными, чем последние. Как и провинции во Франции во времена Вобана, губернии и области уподоблялись военным частям⁵⁰. Но, будучи подобны батальонам и полкам во время смотра, губернии не были статистическими единицами и географическими объектами, а были скорее членами «территориального тела»⁵¹.

Пространство, в котором действовал Александр I, как и впоследствии Николай I, было пространством военных действий, маневров и смотров. Вот почему, несмотря на несомненную бюрократизацию в течение XIX столетия, имперское пространство не может быть сведено к абстрактным статистическим выкладкам, но сохраняет свой феноменологический аспект. Хотя большинство чиновников производило бумаги, не сдвигаясь с места, какая-то их часть, в которую входили генерал-губернаторы, губернаторы и чиновники особых поручений, постоянно перемещалась по вверенной им территории, представляя собой «перамбулаторный» тип власти⁵². Напротив, министерский или функциональный принцип, который отстаивал Гурьев, предполагал строгую пространственную фиксированность администратора, которая была условием его эффективности. Можно даже предположить, что озабоченность Гурьева и прочих сторонников министерского управления вызывала не столько склонность генерал-губернаторов отстаивать частные выгоды подвластных им территорий, сколько именно то обстоятельство, что они постоянно передвигались, чем неизбежно вызывали искажение прямолинейной перспективы министра. Эффект «лучей», посредством которых каждый министр в своей четко определенной сфере мог воздействовать из центра на самые отдаленные окраины государства, заключался в генерировании «объективного» пространства путем расщепления пространства феноменологического.

Общим для генерал-губернаторов и министров было то, что их роль в управлении была интервенционистской. Первые зачастую назначались, подобно Бахметьеву, с целью осуществления определенного проекта (подавления восстаний, как на Кавказе, или освоения территории, как в Новороссии), в то время как вторые осуществляли преобразования в масштабах всей страны. Но в то время как министр в своей деятельности опирался на репрезентации реальности, основанные на статистических данных, генерал- губернатор управлял тем, что непосредственно видел. Кроме того, генерал-губернатор и особенно наместник были лицами, непосредственно замещавшими императора, отражая желание потомка Петра быть вездесущим подобно основателю империи, не располагая при этом энергией последнего. Наместник не только представлял отсутствующего императора, но и, что особенно важно, был проводником его личных интенций. Это было не доступно ни одному министерскому чиновнику, включая и самих министров, ввиду их «специализации», неизбежно расщеплявшей феноменологическое единство императорской воли на «объективные» составляющие предписаний и распоряжений. Характерно, что в одном из рескриптов Бахметьеву Александр I называет того «просвещенным хранителем моих намерений». Непосредственно сообщенная высокопоставленному исполнителю совокупность намерений правителя объясняла мистику императорской власти, в то время как частные бюрократические предписания, несмотря на всю их рациональность, часто выглядели бессмысленными.

Прибыв в Бессарабию и приняв правление от губернатора Гар- тинга, Бахметьев в течение последующего года сочетал решение текущих проблем области с разработкой устава, регулярно отправляя рапорты на высочайшее имя⁵³. Результатом его усилий стал «Проект главных оснований к образованию внутреннего гражданского управления в Бессарабской области», посланный на рассмотрение в Петербург в апреле 1817 г. и легший в основу «Устава образования Бессарабской области»⁵⁴. Согласно этому уставу, во главе «областного начальства» учреждался Верховный совет, состоявший из президента (наместника или военного губернатора), гражданского губернатора, вице-губернатора, председателей уголовного и гражданского судов и четырех депутатов от дворянства, избираемых каждое трехлетие. Совет определялся последней административной и апелляционной инстанцией и решал большинством голосов все административные и судебные вопросы. Решения по тем делам, осуществление которых не требовало выхода за пределы существующего законодательства, немедленно приводились в исполнение, хотя недовольные могли их обжаловать в Государственном совете через министра юстиции или генерал-прокурора⁵⁵. Уголовные, распорядительные и казенные дела производились на русском, а гражданские на румынском языке.

Главой областного начальства являлся наместник или военный губернатор, в полномочия которого входило утверждение всех выборных должностей, а также председательство в Верховном совете и представление его мнений по вопросам, выходящим за рамки существующего законодательства, в Государственном совете. Следуя предписаниям инструкций, областное начальство делилось на правительственную и судебную части. Собственно областное правительство состояло из исполнительной и казенной экспедиций, осуществлявших рутинные дела независимо друг от друга, но объединявшихся в полное собрание областного правительства для решения дел «особой важности»⁵⁶. Судебная часть областного начальства состояла из уголовного и гражданского судов⁵⁷. Оба председателя и по одному советнику в каждый суд назначались короной, остальные избирались дворянством на трехлетний срок. Уголовные дела рассматривались на русском языке и в соответствии с российским законодательством и могли быть пересмотрены губернатором при наличии достаточных оснований. При рассмотрении гражданских дел проект устава предписывал «руководствоваться... правилами и обычаями молдавскими и производить оные на том же языке». В казенных делах предусматривался российский порядок производства, но в то же время предписывалось следовать «правам, преимуществам и обычаям земли» в вопросах охранения частной собственности⁵⁸. На уровне цынутов состав земских исправничеств и судов должен был определяться по выборам из местного дворянства. Важным нововведением по сравнению с «Правилами временного управления Бессарабией» был институт областного и цынутных прокураторов, создававшийся для контроля над местной администрацией и предотвращения злоупотреблений чиновников, что было шагом в сторону российской административной практики.

Таким образом, проект устава сохранял преемственность с «Правилами» 1813 г. и представлял собой дальнейшую консолидацию особой формы правления Бессарабии на основе местной специфики. После предварительного утверждения в Петербурге в 1817 г. «Устав образования Бессарабской области» был введен в силу 29 апреля 1818 г., во время пребывания Александра I в Кишиневе. Помимо формальных положений устава о целях данного документа свидетельствует сама форма его утверждения. Устав был введен в силу лично императором вслед за уже описанным смотром бессарабского дворянства, что позволяет говорить о нем не как о продукте бюрократического аппарата, спущенном сверху, а как о своеобразном соглашении Александра I с представителями местной знати. Последние получали возможность широкого участия в местном управлении при сохранении значительного объема местной правовой традиции и административных практик. Взамен император ожидал, что представители бессарабской знати не будут рассматривать «народный характер» области и «особый образ управления» исключительно в смысле подтверждения узкосословных привилегий. Как отмечал император в рескрипте на имя Бахметьева от 29 апреля 1818 г., его «намерение не клонится к тому, чтобы сие безмерное благо и все от него проистекающее были исключительным уделом одного сословия жителей; все должны иметь участие к тому в справедливой мере». Поскольку столь важное постановление нуждалось в проверке «временем и опытом», его утверждение было не окончательным, что в равной степени свидетельствовало как о «контрактном» характере устава, так и том, что «эксперимент» продолжался⁵⁹.

Не менее важно и то, что устав был утвержден вскоре после первого заседания сейма Царства Польского, в торжественной речи на закрытии которого Александр I заявил о своем намерении «распространить законно-свободные учреждения» на все свои владения. Бессарабский устав был первым примером реализации данного замысла, и это позволяет говорить о нем как о своеобразном проявлении «конституционализма» Александра I. Он не носил характера конституционной хартии, но это лишь соответствовало местным традициям и обычаям, поскольку, несмотря на сильные польские влияния, отношения молдавских господарей с боярами не регулировались взаимообязывающими формально-правовыми документами наподобие pacta conventa Кроме того, как показали сложные отношения между Александром и польским сеймом в первой половине 1820-х гг., император не воспринимал пожалованную им конституционную хартию в качестве документа, в равной степени обязывающего его и представителей польской шляхты. В этом смысле все законодательные акты, определявшие формы управления на окраинах и выстраивавшие отношения с региональными элитами, вне зависимости от их формально-правового характера рассматривались императором как результат собственного благоволения. Эту особенность «конституционализма» Александра I как нельзя лучше определил Сперанский, который отмечал, что в отличие от конституций других государств, «[устрояемых] в разные времена, отрывками и по большей части среди жестоких политических превращений... российская конституция одолжена будет бытием своим... благодетельному вдохновению центральной власти»⁶⁰.

Жезл для наместника

Утверждая устав, Александр I осознавал, что новую провинцию невозможно привести в цветущее состояние одним росчерком пера. Однако император был уверен, что его намерения, воплотившиеся в данном документе, возымеют результаты благодаря усердию исполнителей. Как отмечалось в его рескрипте Бахметьеву, «[все] надлежало устроить в Бессарабии и много еще довершить остается. Источники обильны. Способы к обращению оных в пользу, готовы... Остается только привести сии способы в действие с чистотой намерений, с желанием постоянным». Покидая Кишинев, Александр I завещал Бахметьеву «наблюсти и заставить других наблюдать неусыпно, за всем ходом сего нового учреждения и за всеми чиновниками в округах сей Области состоящих». Сентиментальное настроение, характерное для императора в поздние годы его царствования, отразилось и в языке рескрипта: «Я видел эту страну; я ее еще увижу, если Всевышнему сие угодно будет. Надеюсь найти в ней на каждом шагу плоды Моих учреждений и вместе с тем опыты усердия чиновников, коим соблюдение сих учреждений доверено будет»⁶¹.

Александру действительно довелось еще раз вступить на Бессарабскую землю, когда в августе 1823 г. он проезжал через Хотин- ский уезд по пути в Черновцы, на встречу с австрийским императором Францем I. Однако император не заезжал в Кишинев и потому не мог оценить результаты своего бессарабского «эксперимента». Это сделал другой человек — М.С. Воронцов, назначенный новороссийским генерал-губернатором и бессарабским наместником 7 мая 1823 г. Направляясь к российско-австрийской границе, чтобы встретить Александра I, Воронцов проехал по Бессарабии в своей первой инспекционной поездке. Подобно пребыванию здесь Чичагова и Каподистрии в 1812 г. и посещению Александра 1 в 1818 г., данная поездка стала судьбоносной для новой имперской окраины.

После отставки Каподистрии в 1822 г. общее ведение бессарабских дел перешло от Министерства иностранных дел к МВД, которым с 1814 г. управлял В.П. Кочубей. Последний принадлежал к реформистскому крылу имперской элиты, будучи членом «Негласного комитета», созданного Александром I сразу после вступления на престол и выступившего с инициативой ряда важных преобразований. Во второй половине царствования Кочубей был сторонником разделения Российской империи на наместничества, что могло свидетельствовать о его симпатии к идее местной автономии. Однако, ввиду занятости Кочубея другими делами, его роль в управлении Бессарабией была минимальной. Непосредственное курирование бессарабских дел в центральном правительстве осуществлял его заместитель Д.Н. Блудов, который, в отличие от своего начальника, был сторонником униформизации и централизации имперского управления⁶². Несмотря на это, роль центральной бюрократии в изменении имперской политики в Бессарабии была второстепенной. Подобно тому как возникновение и развитие особой формы правления в Бессарабии было связано с посещениями лиц, обладающих властью, ее фактическая отмена также была связана с посещением высокопоставленного лица.

Сын российского посла в Лондоне и одного из самых знаменитых российских англофилов XVIII столетия С.Р. Воронцова, М.С. Воронцов был воспитан в духе уважения к британским парламентским свободам и аристократическим вольностям в целом. Об отношении Воронцовых к польскому вопросу свидетельствует тот факт, что С.Р. Воронцов убедил сына не покупать имения в польских губерниях, поскольку полагал, что последние должны быть независимыми⁶³. Сам же Воронцов-младший, по-видимому, относился к польской аристократии с симпатией, поскольку еще в период Наполеоновских войн высказывал в письме к другу желание служить в Подолии или в Волынии и в конце концов, как и Бахметьев, женился на представительнице польской аристократии — дочери графини Браницкой. Назначение «известного либерала и англичанина в душе» вызвало, по свидетельству Вигеля, состояние эйфории в среде бессарабского дворянства, которое ожидало наступления «совершенной свободы», тем более что, в отличие от его предшественника И.Н. Инзова, новый наместник намеревался жить в Симферополе. Наконец, будучи одним из наиболее значимых российских государственных деятелей первой половины XIX в., Воронцов ни в коем случае не был бюрократом. Тем не менее именно он сыграл ключевую роль в отмене устава 1818 г.⁶⁴

Современный российский исследователь жизни и деятельности Воронцова М.И. Микешин называет свою работу попыткой реконструкции того, как Воронцов мыслил, по самым разнообразным «отпечаткам», оставленным его личностью, начиная от его восприятия другими людьми и заканчивая архитектурой знаменитого дворца в Алупке⁶⁵. Задача, сложность которой объясняется тем, что Воронцов не оставил каких-либо произведений, выражавших его философские взгляды, становится немного легче, если не определять мышление метафизически. С феноменологической точки зрения мышление неотделимо от восприятия, и потому разгадка вопроса о том, как Воронцов мыслил, заключается в том, как он видел. То, что Воронцов увидел в Бессарабии, определялось не только особенностями его воспитания, жизненного опыта и личных связей, но и маршрутом его поездки, «векторностью» его перемещения в пространстве.

Выше уже обращалось внимание на то значение, какое для развития бессарабской автономии имело назначение в 1816 г. наместником именно военного губернатора Подолии — территории, характеризовавшейся доминированием польских элит, которое опиралось на исторические привилегии и особую правовую традицию. Напротив, в лице Воронцова управление Бессарабией было объединено с администрацией региона, в котором на протяжении полувека проводилась государственная политика колонизации и развития торговли. Если ранее определение Бессарабии как части «западных окраин» сопровождалось акцентом на «исторические права» и местные обычаи, реклассификация региона как части Новороссии в 1820-х гг. привела к усилению дискурса «цивилизаторской миссии»⁶⁶. Предшественники Воронцова в Одессе, А.Э. Ришелье и А.Ф. Ланжерон, представляли собой довольно типичных «просвещенных администраторов», оперировавших той же «цивилизаторской» идеей. Ни один из них не участвовал непосредственно в управлении Бессарабией. Однако Ришелье сыграл важную роль в депортации ногаев из Буджакской степи в 1807 г., что открыло это пространство для болгарских, немецких и русских колонистов⁶⁷. Что же до Ланжерона, то его мемуары о Русско-турецких войнах 1787—1791 и 1806—1812 гг. представляли собой наиболее характерное описание Молдавии и Валахии в категориях «варварства» и «восточного деспотизма», которые можно было преодолеть лишь посредством рационального и просвещенного правления⁶⁸. Примечательно и то, что жена Воронцова Е.К Браниц- кая была внучатой племянницей Г.А. Потемкина и наследницей его огромных владений. Поэтому, получив назначение в Новороссию, Воронцов, по словам Вигеля, «как бы вступил в законное наследство»⁶⁹. Неудивительно, что он перенял потемкинское виденье этого края как пространства колонизации. Наконец, важна и сама география его поездки: в отличие от Бахметьева и Александра I, прибывших в Бессарабию из Подолии, Воронцов (в 1823 г. и позднее) въезжал в нее со стороны Одессы.

Несмотря на то что Воронцов в принципе симпатизировал историческим правам и привилегиям местных элит благодаря своему англофильству, в отношении Бессарабии он вполне унаследовал «цивилизаторский» подход своих предшественников после того, как первая же инспекционная поездка выявила административный хаос, скрывавшийся под прикрытием местной автономии⁷⁰. Новый наместник нашел «великое число во всех судебных местах дел нерешенных, накопление недоимок... и общее пагубное обыкновение, возродившееся от долговременного послабления во всех судебных местах, и в лицах должностью обязанных, которые не только не чинят никакого исполнения по предписаниям высших областных инстанций и самого главного начальства, но даже остаются в совершенном по оном молчании». Воронцов не скрывал от членов Верховного совета, что при отъезде из Петербурга «слышал многое про здешние беспорядки». Сообщая о предстоящей своей встрече с императором, наместник не таил своих намерений: «Я обязан по долгу службы и по совести донести справедливо обо всем, что я нашел и что я надеюсь впоследствии увидеть»⁷¹.

«Не могу вам описать всех тех мерзостей и беспорядков, которые тут мы нашли по всем частям», — писал начальник первого отряда канцелярии Воронцова Никанор Михайлович Лонгинов в своих путевых письмах. «Законы в бездействии; финансы в запустении и безчетности; народ в угнетении; полиция и старосты деспотствуют; варварство на каждом шагу»⁷². В письме отцу М.С. Воронцова С.Р. Воронцову давний друг семьи и секретарь императрицы Елизаветы Алексеевны Николай Михайлович Лонгинов писал, что из рассказов брата раскрываются «такие ужасные вещи, что волосы становятся дыбом». В частности, «тюрьмы были полны людей, посаженных туда без всякого следствия», которых держали там «из страха, чтобы они не донесли, как их обкрадывали, грабили и жестоко обижали». В подобных свидетельствах сквозит неприязнь чиновников, составлявших команду нового наместника, по отношению к тем, что прибыли в Бессарабию вместе с Бахметьевым. Лонгинов называл Бессарабию «несчастливой страной, отданной на грабеж целой ужасной шайке мошенников, привезенных Бахметьевым из Подолии». «Атаманом» этой «шайки» Лонгинов называл жену последнего, урожденную Потоцкую, в руках которой были назначения на все должностные места и которая торговала ими за деньги⁷³. Преемник же Бахметьева в 1820—1823 гг. генерал Инзов, по характеристике Лонгинова, «человек больной, ленивый, без всяких способностей и какого-то бы ни было влияния, только и смог сделать, что предоставил делам идти как прежде».

Подобные свидетельства не были объективными, но они отражали восприятие Воронцовым сложившегося положения вещей и даже, в определенной степени, влияли на него. Показательна в этом отношении роль «Замечаний на нынешнее состояние Бессарабской области», составленных Вигелем осенью 1823 г., после того как, по рекомендации Блудова, тот попал в команду чиновников нового наместника и был назначен Воронцовым членом бессарабского Верховного совета от короны. Прочитав документ, Воронцов сказал автору: «Знаете ли вы, что вы с моих глаз как будто сняли повязку: так явственно изображены положение края и характеры людей»⁷⁴. Записка Вигеля была, пожалуй, наиболее пристрастным описанием положения Бессарабии из всех когда-либо составленных скептически настроенными российскими чиновниками. Достаточно сказать, что и сам автор признался позднее в своих воспоминаниях, что писал ее в «самом дурном расположении духа»⁷⁵. В то же время записка была наиболее обстоятельной критикой «бессарабского эксперимента» Александра I и Каподистрии. Здесь нет возможности перечислять многочисленные ее предметы, начиная от характеристики местного дворянства, уже рассмотренной в предыдущей главе, и заканчивая администрацией цынутов. Достаточно лишь обозначить то, что Вигель считал главными недостатками, поскольку это проливает свет на логику последовавших изменений, осуществленных Воронцовым.

Главной причиной бедственного положения области Вигель считал создание Верховного совета, которое он считал следствием интриг «хитрых молдаван», сумевших убедить «властолюбивого, но легкомысленного» Бахметьева, что через это его власть только расширится. На деле Совет был наилучшей иллюстрацией полной административной недееспособности местного дворянства. Оставшийся в Бессарабии после отбытия наместника и его свиты и вынужденный постоянно присутствовать на заседаниях Совета Вигель оставил почти карикатурное описание его работы:

Обыкновенно же собираются в 10 часов с видом неудовольствия, потом слушают дела с видом скуки и равнодушия, более шести раз в час каждый зевает; когда же пробьет 12 часов, то все взоры устремляются поминутно на стенные часы в присутствии. Во второй половине первого являются признаки нетерпения и аппетита; кто встает, сядет и потом опять встает, телодвижениями, взорами показывают другие, что им несносно, и когда пробьет час, то все с шумом поднимаются, восклицая: «Домой, пора обедать», хотя бы одну страницу осталось еще дослушать из начатого дела⁷⁶.

Однако проблема Верховного совета Бессарабии заключалась не только в его неэффективности, но и в том положении, которое он занимал в соответствии с уставом 1818 г. Состоявший из четырех высших чиновников области и пяти депутатов от дворянства Совет решал дела большинством голосов (голос наместника был решающим при равном их разделении), что неизменно давало преимущество представителям местного дворянства, которые блокировали открыто или тайно всякие попытки «доставить какие-нибудь выгоды казне» или другие «общеполезные меры». Противостояние наместника и депутатов в Верховном совете сопровождалось склоками различных партий во время дворянских выборов, бездействием исполнительной экспедиции под руководством гражданского губернатора Катакази, злоупотреблениями с налоговыми, винными и прочими откупами в казенно-экономической экспедиции и бесправием в судах, основывавшихся на обычаях земли, которые Вигель называл «памятником варварства»⁷⁷. Подобное состояние областного правительства позволяло расцветать взяточничеству и злоупотреблениям в цынутной администрации, где, как и в соседней Молдавии, почитался дураком тот исправник, который за год не делал 100 000 леев (ок. 20 0000 руб.)⁷⁸.

Способом решения проблем, существовавших в администрации Бессарабии, Вигель видел введение российской губернской модели управления, русского языка и русских законов. Исповедовавшиеся Каподистрией идеи законодательства, основанного на историческом праве, Вигель считал вредными, поскольку на практике они покрывали «собрание нелепостей и несправедливостей», ио сравнению с которыми российские законы «со всем их несовершенством» были бы благом. Для того чтобы привлечь способных чиновников в Бессарабию, «когда пугает одно ее имя, и считают ее в соседстве с Грузией», Вигель предлагал ввести здесь преимущества быстрого продвижения по службе и отмены обязательных экзаменов при переходе из одного чина в другой. Это могло привлечь и «праздных» молдаван на российскую службу⁷⁹. Советуя Воронцову отменить Верховный совет, Вигель признавал опасности, заключавшиеся в единоначалии: «Боже сохрани нас от желания видеть в руках начальников губерний власть неограниченную! Сегодня мы счастливы, сегодня у нас есть начальник умный, справедливый, просвещенный, бескорыстный; но кто может ручаться, что завтра не пришлют к нам по неспособности к фронтовой службе такого генерала, от которого горько нам придется...» Тем не менее хаос, существовавший в Бессарабии, оправдывал этот риск: «чтобы водворить в сем крае порядок, просвещение, правосудие, необходимо еще железным жезлом вооружить на некоторое время руку наместника»⁸⁰.

Первые действия Воронцова, по свидетельству Вигеля, возымели почти физическое воздействие на должностных лиц Бессарабии: «Деятельность вовсе неизвестная жителям здешнего края ознаменовала первые шаги нового начальника. Подобно электрическому удару поразила она иных, других оживила»⁸¹. Граф сразу же заменил всю прежнюю полицию в полном составе новой и назначил над первой следствие⁸². Был также сменен состав казенно-экономической экспедиции, приняты меры по улучшению путей сообщения и проведению генерального размежевания области, возобновлена деятельность по разработке положения, регулирующего отношения крестьян и землевладельцев. Проявлением принципа единоначалия стала замена исправников и председателей цы- нутных судов, избиравшихся в соответствии с уставом 1818 г. из местного дворянства, назначенцами от короны⁸³. Было проведено новое размежевание волостей, произведены выборы волостных старост с участием сельских обществ, которые должны были действовать на основании специальной инструкции. Было отменено хождение турецкой монеты, а также институт посыльных (кэлэрашей), находившихся в подчинении исправников, бывший источником многочисленных злоупотреблений⁸⁴. Были приняты меры по дальнейшей колонизации Бессарабии сербами, запорожскими казаками, проживавшими за Дунаем после разгона Сечи, а также произведено переселение 20 000 государственных крестьян из центральных губерний⁸⁵. Одновременно Воронцов предпринял первые шаги по подчинению бессарабских органов российским инстанциям. Если ранее жалобы на решения гражданского и уголовного судов рассматривались в Петербурге особым Бессарабским комитетом под председательством Каподистрии, то в 1825 г. апелляционным судом высшей инстанции для Бессарабии стал Второй департамент Сената⁸⁶.

Свою записку Вигель адресовал не только Воронцову, но и Блудову, который был его близким знакомым. Очень скоро товарищ министра внутренних дел пришел к выводу, что причиной «кричащих беспорядков» в Бессарабии были не столько «недостатки отдельных индивидов... сколько прекрасные обычаи, благородные обыкновения этой дорогой страны. Было большой ошибкой рассматривать их в качестве основных законов (loix fondamen- tales)»⁸⁷. Блудову как министерскому чиновнику прежде всего не нравился Верховный совет, который, «будучи сосредоточением всех властей, всех отраслей управления, являлся способом остановить течение всех дел, часто попадавших в руки интриганов». То же относилось к системе сбора налогов, где требовалось по возможности сократить контакты между сборщиками и налогоплательщиками, а также к цынутным судам, в отношении которых требовалось отменить положение устава, дававшее возможность постоянно возобновлять тяжебные процессы⁸⁸. Наконец, Блудов скептически относился к проекту кодификации бессарабских законов, осуществляемому по заданию Каподистрии⁸⁹. К счастью, неокончательный характер утверждения устава 1818 г. позволял осуществить реформы, соблюдая предоставленные области привилегии и в то же время «приближаясь к институтам, существующим внутри империи, для того чтобы постепенно сгладить различия между областями и стараться достичь единства в системе законов и управления, которое в итоге приведет к единству нравов и интересов, желательному везде, а особенно в России, именно ввиду ее несравненной протяженности»⁹⁰.

Редкое в российской практике единомыслие генерал-губернатора и министерства определило скорую отмену бессарабской автономии. Пользуясь полной поддержкой Блудова, Воронцов учредил комитет для разработки нового положения для управления областью. В ноябре 1824 г. план уложения был в принципе одобрен Комитетом министров, и в 1826 г. проект нового устава был представлен на рассмотрение Государственного совета⁹¹. Во время своего продолжительного пребывания в Петербурге с ноября 1826 по март 1828 г. Воронцов приложил все усилия, чтобы убедить нового императора и членов Совета в преимуществах нового положения. Наконец в феврале 1828 г. появилось «Учреждение для управления Бессарабской областью», принятие которого положило конец продлившемуся полтора десятилетия периоду существования Бессарабской автономии. Верховный совет был превращен в Областной с изменением принципа его формирования — из семи его членов лишь один (областной предводитель дворянства) был выборным лицом. Все остальные либо были членами Совета ех officio, либо назначались Сенатом по представлению председательствовавшего в Совете генерал-губернатора. О резком сокращении роли местного дворянства свидетельствует хотя бы тот факт, что из 62 выборных должностей, введенных уставом 1818 г., новое учреждение оставляло лишь 26. Не менее существенно было и общее распределение выборных должностей в администрации, не оставлявшее «анклавов», не подконтрольных власти наместника. За исключением областного и уездных предводителей дворянства, избирательные должности находились в областных и уездных судах, ни один из которых бессарабское дворянство не контролировало полностью. Все исполнительные должности заполнялись по назначению. Пожалуй, наиболее важной была смена принципа выборности принципом назначения в отношении исправников и членов земских судов. Особый раздел «Учреждения» прописывал отношения между различными частями областной администрации, а также устанавливал ее общую подотчетность российскому Сенату, министерствам и наместнику в исполнительных, фискальных и судебных делах⁹². Само же делопроизводство по прошествии пяти лет было полностью переведено на русский язык с целью облегчения контроля.

Отмена бессарабской автономии в конце 1820-х гг. часто интерпретировалась как результат централизации и бюрократизации управления в Российской империи во второй четверти XIX в. Безусловно, приведенные выше слова Блудова о необходимости сближения институтов и законов различных областей империи иллюстрируют логику административной униформизации. Однако, как было показано, решающий импульс процессу отмены особой формы управления Бессарабией придал не товарищ министра внутренних дел, а именно наместник. Бюрократизация управления при Николае I, конечно же, имела место. Тем не менее основные шаги в этом направлении были сделаны не до, а после принятия принципиального решения об отмене бессарабской автономии. Поэтому бюрократизацию можно считать тем институциональным контекстом, который облегчил задачу Воронцова, но никак не собственно причиной замены устава 1818 г. «Учреждением» 1828 г. Решающей причиной было стремление самого Воронцова установить прочный контроль над местным управлением, необходимый ему для реализации главного намерения — продолжения колонизационного проекта в Новороссийском регионе, частью которого наместник видел и Бессарабию.

Вот почему концептуальную пару «автономия — централизация», используемую для описания интеграции Бессарабии (да и любой другой имперской окраины), необходимо пересмотреть. Историю империостроительства не стоит воспринимать сквозь призму извечного российского «централизма», неизбежно берущего вверх над местными особенностями и стирающего всякую локальную специфику. Процессы ассимиляции не разворачиваются в случае империи по прямолинейной логике смены местных институтов и административных практик управленческими моделями, существующими в центре. Сам имперский центр не является предсуществующим ядром, которое постепенно стягивает вокруг себя окраины; скорее, окраины и центр формируются одновременно, этот процесс можно уподобить растущей координации телесных движений. Успех последней зависит не от стирания различий между членами, но, наоборот, от их все большей специализации при одновременном сохранении взаимосвязи. Вот почему оппозицию «центр — периферия», организующую «территориальное тело» империи, не стоит уподоблять оппозиции «столица — провинция», которая определяет структуру гомогенного пространства национального государства. Результатом действий Воронцова не стало превращение Бессарабии в российскую провинцию. На протяжении всего рассматриваемого периода и в течение последующих десятилетий Бессарабия продолжала оставаться именно «окраиной» Российский империи. Но важность периода 1812—1828 гг. заключалась как раз в определении того, окраиной какого типа будет Бессарабия. Если Каподистрия мыслил новую область как витрину Российской империи на Балканах, а Александр I в какой- го момент рассматривал ее как часть западных окраин и элемент общей попытки организовать управление империей на новых принципах, то для Воронцова Бессарабия была прежде всего частью Новороссии. Идентифицируя свою деятельность с проектом Екатерины II и Потемкина, Воронцов видел в Бессарабии продолжение пространства колонизации.

Не менее важна «векторность» трех рассмотренных здесь путешествий, совпавших с основными этапами интеграции Бессарабии в политическое пространство Российской империи. Первоначальный замысел Чичагова—Каподистрии нельзя понять до конца, если не принимать во внимание то, что они смотрели на Бессарабию, передвигаясь по ней вместе с отступавшей с Дуная российской армией. Их взгляд был подобен тому, как смотрит временно сдающий позиции полководец на оставляемую за рекой территорию. В представлении Каподистрии Бессарабия была тем, что оставляла после себя российская армия единоверному населению Европейской Турции, среди которого были и его соотечественники. Подобным же образом посещение Александром I Кишинева в 1818 г. неотделимо от того факта, что император ехал из Варшавы, с первой сессии польского сейма, в Россию с намерением распространить на нее «законно-свободные» учреждения, а также от его желания сохранить личные отношения с каждой из подвластных ему территорий посредством наместников. Наконец, инспекционная поездка Воронцова не может рассматриваться в отрыве от его недавнего назначения на должность новороссийского генерал-губернатора, делавшего его наследником «колонизаторского» проекта Потемкина и Ришелье со всей сопутствующей ему риторикой цивилизаторской миссии. Порожденные каждой из трех поездок проекты административного устройства новой области как бы воплощали в себе направленность движения, а вместе с нею и конкретную интенциональность путешественников.

Рассмотренная здесь интеграция новой территории в политическое пространство Российской империи в некотором смысле противоположна тому, что называется «административной ассимиляцией». Главное различие заключается в типе пространства, в котором разворачивается каждый из этих процессов. Как было продемонстрировано, «Правила временного управления» 1813 г., «Устав образования Бессарабской области» 1818 г. и «Учреждение для управления Бессарабией» 1828 г. были продуктами «субъективного» пространства путешествий Каподистрии, Александра I и Воронцова. Их физическое перемещение по новоприобретенной территории предвосхищало расширение «территориального тела» империи, отразившееся в вышеупомянутых документах. Наличие двух планов телесности позволяет объяснить сочетание личного и безличного в процессе пространственной интеграции Бессарабии в течение первых десятилетий после ее аннексии. Напротив, административная ассимиляция Бессарабии, ее превращение в обычную российскую губернию, произошедшее спустя полвека, происходило в «объективном» пространстве, генерированном «науками о территории и населении» и административными практиками централизованного министерского управления. Если в рассмотренном выше процессе пространство принципиально дано посредством тела (индивидуального или коллективного), то пространство административной ассимиляции Бессарабии во второй половине XIX в. есть уже абстрактное нейтральное пространство «объектов», отчужденное от конкретного «виденья» посредством техник репрезентации. С этой точки зрения динамика перехода от феноменологического «пространства-тела» к «объективному» пространству репрезентации является одной из основных составляющих эволюции империи в XIX в., которую мы постараемся проследить и в дальнейшем на примере Бессарабии.

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Категория «территориального тела» разрабатывалась французским философом и критиком архитектуры Полем Вирильо, выступающим в качестве продолжателя феноменологического подхода Мориса Мерло-Понти. Постулируя территориальное тело как составную часть политического, Вирильо стремился преодолеть характерную для западной политической традиции тенденцию рассматривать политический субьект в качестве индивида или группы в отрыве от их телесности. В своем анализе Вирильо, напротив, исходит из идеи о принципиальной взаимосвязи «животного тела» (любого отдельно взятого индивида), «социального тела» (четы, пары) и «территориального тела» (нашей планеты). Территориальное тело выступает как то, без чего не могут существовать ни социальное, ни животное тела, ни сам политический субьект, а потому в некотором смысле именно территориальное тело является основой политического анализа (см.: Уилсон Луиза. Кибервойна, Бог и Телевидение: Интервью с Полем Вирильо // CTHEORY. 21 октября 1994 г. http://www.commentmag. ru/archive/б/ 10vir.htm. Дата последнего посещения: 22.11.11). Для Вирильо, исследующего технологическую составляющую глобализации, территориальное тело — это вся планета, однако в домодерную эпоху представляется возможным говорить о субглобальных (и даже локальных) территориальных телах, одной из разновидностей которых является континентальная империя. Политическую историю Османской империи невозможно изложить без учета принципиальной ее особенности как территориального тела — расположения ее столицы на берегу пролива, соединяющего Средиземное море с Черным. Точно так же невозможно изложить политическую историю Российской империи, не принимая во внимание такую базовую черту ее телесной конституции, как соседство лесной и степной зон, а также определенным образом расположенную систему больших равнинных рек и ограниченный доступ к незамерзающим морям. Наконец, заимствуя у Вирильо категорию «территориального тела» в качестве аналитического инструмента, отметим также и принципиальное для этого исследователя понимание тела (в том числе и территориального) как нестатичного, находящегося в постоянном движении.

2 О понятии «пространственной истории» см.: Carter Р. The Road to Botany Bay. An Exploration of Landscape in History. New York: Alfred A Knopf, 1988. P. xxi—xxiv et passim.

3 См., в частности: Мерло-Понти М. Феноменология восприятия / Пер. с франц. Ред. И.С. Вдовина, С.Л. Фокин. СПб.: Ювента; Наука, 1999.

4 Baumann Z. The Ambivalence of Modernity. London: Polity, 1995. P. 20;

Scott J.C. Seeing Like a State. How Certain Schemes to Improve Human Conditions Have Failed. New Haven: Yale University, 1998.

5 О процессе построения пространства «изнутри» см.: Башляр Г Избранное. Поэтика пространства. М.: РОССПЭН, 2004. С. 99.

6 Образ расширения «территориального тела» прямо противоположен органицистской метафоре роста. Речь идет не о «природном» процессе, который делал бы имперскую экспансию чем-то в прямом смысле естественным, но скорее о таком «расширении» тела, которое происходит, когда человек учится ходить на ходулях или водить машину.

7 Memoire sur les moyens qui peuvent concurrir a terminer la guerre actuelle entre la Russie et la Porte Ц АВПРИ. Ф. 133. On. 468. Д. 13377. Л. 237-245.

8 Каподистрия познакомился с Игнацием в бытность свою секретарем но иностранным делам Республики Семи Островов. Последний также сотрудничал с Россией и после заключения Тильзитского мира, подобно Каподистрии, предпочел эмигрировать в Россию, где и находился вплоть до назначения на Молдовлахийский престол.

9 Memoire sur l’etatactuel des Grecs// АВПРИ. Ф. 133. On. 468. Д. 13377. Л. 259-260.

10 О внешнеполитических идеях Каподистрии см.: Kennedy-Grimstead Р. Capodistria and the New Order for Restoration Europe: The Liberal Ideas of a Russian Foreign Minister, 1814—1822 //Journal of Modem History. 1968. Vol. 40. No. 2. P. 166—192, а также: Idem. The Foreign Ministers of Alexander I: Political Attitudesand the Conduct of Russian Diplomacy 1801 — 1825. Berkley: University of California, 1969.

11 Mdmoire sur une diversion â operer dans le Midi de Г Europe en cas de guerre entre la Russie et la France. Vienne. 1811 // АВПРИ. Ф. 133. On. 468. Д. 11607. Л. 299-311.

12 Здесь его поддержал Каподистрия, которого российское Министерство иностранных дел незадолго перед тем назначило начальником дипломатической канцелярии Дунайской армии.

13 По некоторым оценкам, население Бессарабии в 1812 г. составляло от 250 тыс. до 300 тыс. человек. См.: Кабузан В.М. Народонаселение Бессарабской области и левобережных районов Приднестровья. Кишинев: Штиинца, 1974. С. 26-27.

14 Чичагов — Александру 1.6 августа 1812 г.// РИО. 1871. Т. 6. С. 28—29.

15 Memoires Inedits de 1’Amiral Tchitchagoff. Berlin: Scheneider, 1855. P. 15.

16 Чичагов — Александру I. 2 августа 1812 г. // РИО. 1871. Т. 6. С. 13.

17 Записки Бессарабского статистического комитета / Ред. А. Н. Егу- нов. Кишинев: Тип. Областного Правления, 1968. Т. 3. С. 109—110. Art. 11.

18 Рескрипт Александра I Бессарабскому наместнику А. Н. Бахметьеву. 21 мая 1816 г. // РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. № 70. Л. 18-19. На протяжении целого десятилетия 1812—1822 гг. Каподистрия приложил руку ко всем базовым документам, определявшим российскую политику в Бессарабии, включая и данный рескрипт. Можно с уверенностью утверждать, что содержащиеся в нем формулировки отражали взгляды министра.

19 Записки Бессарабского статистического комитета. С. 112.

20 Каподистрия — Бахметьеву. 4 июня 1816 г. // История Молдавии: Документы и материалы / Ред. К.П. Крыжановская и Е.М. Руссев. Кишинев: Гос. изд-во Молдавии, 1957. Т. 2. С. 206.

21 Записки Бессарабского статистического комитета. С. 111.

22 Стурдза-младший, также вошедший в состав дипломатической канцелярии Чичагова в 1812 г., принимал участие в разработке «Правил» в качестве секретаря Каподистрии (Ghervas S. Rdinventer la tradition. Alexandre Stourdza et Г Europe de la Sainte-Alliance. Paris: Honore Champion Editeur, 2008. P. 62). He менее важно и то, что в Могилевской губернии, где он провел в изгнании все время царствования Павла I, Скарлат Стурдза был соседом по поместью П.В. Чичагова, ставшего другом семьи (Там же. С. 31). Каподистрия наверняка был лично знаком с П.В. Чичаговым еще до своего назначения в дипломатическую канцелярию Дунайской армии, что предлагает дополнительные возможности для объяснения схожести их взглядов в отношении балканской диверсии в 1812 г.

23 Записки Бессарабского статистического комитета. С. 111.

24 Там же. С. 112.

25 РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 70. Л. 11.

26 Там же. Л. 57-58.

27 Там же. Л. 18.

28 Там же. Л. 19.

29 Там же. Л. 25.

30 Там же. Л. 26.

31 Инструкция оставляла в целом неприкосновенной социальную структуру области, однако институт скутельников — лично зависимых крестьян и дворовых, изъятых из государственного налогообложения, — уничтожался навсегда.

32 РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 70. Л. 30-33.

33 См.: Высочайшее повеление, объявленное Комитету Министров графом Аракчеевым. О назначении в Бессарабской области полномочного наместника. 26 мая 1816 г. // ПСЗ. Сер. 1. Т. 23. №. 26289.

34 О политике Наполеона в Польше см.: Blackburn С. Napoleon and Szlachta Boulder, Colorado: East European Monographs, 1998. О российской политике в «губерниях от Польши возвращенных» см.: Западные окраины Российской империи / Ред. М.Д. Долбилов и А.И. Миллер. М.: Новое литературное обозрение, 2006. С. 75—78. Сравнительное исследование политики России, Австрии и Пруссии на территориях бывшей Речи Посполитой предпринято в: Wandycz Р. The Lands of Partitioned Poland, 1795— 1918. Seattle: University of Washington, 1993.

35 О намерении Александра I предоставить Польше автономию накануне войны с Наполеоном см.: Чарторыйский А. Мемуары князя Адама Чарторыйского и его переписка с Александром I / Пер. А. Дмитриевой. М.: В.Ф. Некрасов, 1913. Т. 2. С. 151 — 155. О создании Царства Польского и его существовании в Российской империи см.: Западные окраины Российской империи. С. 83—94; Thackeray F. W. Antecedents of Revolution: Alexander I and the Polish Kingdom, 1815—1825. Boulder, Colorado: East European Monographs, 1980.

36 Западные окраины Российской империи. С. 90—91.

37 Александр I — А.Н. Бахметьеву // РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 70. Л. 25-26.

38 Крупенский А.Н. Очерк о бессарабском дворянстве. Кишинев: Губернская типография, 1912. С. 11 — 12.

39 Вигель Ф.Ф. Замечания на нынешнее состояние Бессарабии // Вигель Ф.Ф. Записки. М.: Университетская типография, 1892. Ч. 6. С. 4.

40 Проект учреждения наместничеств // Материалы, собранные для высочайше учрежденной Комиссии о преобразовании губернских и уездных учреждениий. СПб.: б.и. 1870. Отдел административный. Ч. 1: Материалы исторические и законодательные. Отделение 1. Параграф 38. С. 19.

41 Там же. Параграфы 32—33. С. 17.

42 Там же. Параграф 68. С. 33—34.

43 Государственная уставная грамота Российской империи 1820 года / Ред. Теодор Шиман. Берлин: Готгеймер, 1903. Ст. 2. С. 11.

44 Там же. Ст. 32. С. 25.

45 Проект соответствующего указа был опубликован в: Вернадский Г. Государственная уставная грамота Российской империи 1820 года. Прага, 1925. С. 42-43.

46 Гурьев Д.А. Мнение министра финансов о проекте учреждения о наместниках, сообщенном ему по Высочайшему повелению // Комиссия о губернских и уездных учреждениях. С. 48.

47 Там же. С. 49.

48 Там же. С. 50.

49 Примечательно, что во время визита Александра 1 в Бессарабию в числе сопровождавших его лиц был только один штатский человек — заведовавший его канцелярией статс-секретарь В.Р. Марченко.

50 См.: Virilio Р. Negative Horizon. An Essay in Dromoscopy. London: Continuum, 2005. P. 69.

51 Известно, что с помощью муштры военные теоретики и практики XVIII столетия стремились превратить солдата в механизм (см.: Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М.: Ad Marginem, 1999. С. 248). Однако часто упускается из виду, что целью этих манипуляций было достижение слаженности коллективных действий. Оборотной стороной «расчеловечивания» отдельного солдата было превращение армии в коллективное тело, направляемое волей командующего, причем речь шла не столько об абстрактном пространстве парадного плаца, сколько о конкретном пространстве поля битвы, которое в этот период все еще оставалось обозримым, как и плац. Армия была расширением тела полководца, и наиболее успешными были те, кто управлял ею с телесной ловкостью. Потому примечательно, что Наполеона охватило некое телесное оцепенение во время битвы при Ватерлоо, в которой он понес поражение. Несмотря на всю его приверженность к абстрактному пространству парада, Александр предпринял попытку, правда неудачную, перенесения армии в конкретное пространство: его злополучные военные поселения в равной степени могут считаться как стремлением преодолеть барьер между армией и населением, так и опытом превращения страны в армию.

52 В одновременном увлечении Александра I «конституционализмом» и превращением управления империей в разновидность командования не было противоречия. Дворянские собрания и сеймы, собиравшиеся в присутствии императора, его наместника или губернатора на краткий период для рассмотрения определенных дел, также были разновидностью смотра.

53 Практическим результатом назначения наместника стало создание временного комитета из десяти молдавских дворян под председательством гражданского губернатора И.Х. Калагеоргия, в задачи которого Бахметьев вменил учреждение управленческих органов края. В уездных (цынутных) присутствиях помимо исправника и ревизора назначался особый чиновник, являвшийся «доверенным лицом к защите дворянства и народа на землях его водворявшегося, ото всех несвойственных правам их притязаний и самовольных, а тем более противузаконных налогов» (см.: НаккоА.Н. Очерк гражданского устройства Бессарабской области с 1812-1828 гг. // ЗООИДР. 1900. № 22. С. 153-154, 158).

54 Собственно, «Устав» представлял собой «Проект» 1817 г., рассмотренный выше, дополненный положениями о правах и преимуществах жителей, о гражданском губернаторе, о губернском прокуроре, о полномочиях цынутных исправников и судов и о порядке делопроизводства.

55 Законодательные функции Совета формулировались с характерной туманностью: «Все вообще дела сего края чрезвычайные, заключающие в себе особую важность и требующие новых постановлений, в отмену или в дополнение прежних установлений высшей власти, либо совершенно новых, [Совет] рассматривает общим своим собранием, по предложениям наместника области, или в его отсутствие по отзывам гражданского губернатора» (Материалы для новейшей истории Бессарабии. С. 147). Этот отрывок из проекта 1817 г. без изменений перешел в «Устав» 1818 г., см.: Устав образования Бессарабской области // ПСЗ. Сер. 1. Т. 35. № 27357. С. 223-224.

56 Записки Бессарабского статистического комитета. С. 148. В эту категорию входили подряды с казной, претензии частных лиц к казне, дела о налогах и сборах казенных податей и земских повинностей. Главами исполнительной и казенной экспедиций являлись соответственно гражданский губернатор и вице-губернатор. Как и Совет, правительство частично формировалось на выборной основе (два советника и асессор в распорядительной — исполнительной экспедиции). Язык, на котором рассматривались дела, определялся в каждом случае особо. Расходная часть областного бюджета оставалась под контролем Министерства финансов. См.: Там же. С. 149.

57 Каждый состоял из председателя и четырех советников.

58 Записки Бессарабского статистического комитета. С. 150. Уездная (цынутная) администрация состояла из капитана-исправника и четырех заседателей или комиссаров по выбору дворянства. Там же создавались уездные (цынутные) суды по делам уголовным и гражданским, формировавшиеся на основе дворянских выборов. См.: Там же. С. 152.

59 Рескрипт Александра 1 — А.Н. Бахметьеву. 29 апреля 1818 г. // ПСЗ. Сер. 1. Т. 35. № 27357. С. 222.

60 Сперанский М. План всеобщего государственного образования // Сперанский М. Руководство к познанию законов. СПб.: Наука, 2002. С. 342.

61 Рескрипт Александра I — А.Н. Бахметьеву. 29 апреля 1818 г. // ПСЗ. Сер. 1. Т. 35. № 27357. С. 223.

62 О Д.Н. Блудове см.: Уортман Р. Властители и судьи. М.: Новое литературное обозрение, 2003. Гл. VI.

63 Mikeshin M.I. Mikhail Vorontsov. A Metaphysical Portrait in a Landscape. St. Petersburg: б.и. 1998. P. 42. http://ideashistory.org.ru/pdfs/mikvoreng.pdf. Дата последнего посещения: 22.11.11.

64 См.: Rhinelander A. Prince Michael Vorontsov. Vice-Roy to the Tsar. Montreal: McGill University, 1990. P. 67—93.

65 Mikeshin M.I. Mikhail Vorontsov. P. 2.

66 Это обстоятельство демонстрирует различия в подходе генерал-губернаторов западных окраин, чья задача состояла в обеспечении лояльности местных элит, и генерал-губернаторов степных областей, чьей главной задачей была колонизация. Сходным образом, описывая ситуацию второй половины XIX в., Кимитака Мацузато разделяет генерал-губернаторов на «этнобонапартистов» и «хозяйственников». См.: Мацузато К. Генерал-губернаторства Российской империи: От этнического к пространственному подходу // Новая имперская история постсоветского пространства / Ред. И. Герасимов и др. Казань: Центр исследования национализма и империи, 2004. С. 427-458.

67 О переселении ногаев из Бессарабии см.: Sunderland И< Taming the Wild Field: Colonization and Empire on Russian Steppe. Ithaca: Cornell University, 2004. P. 112.

68 Cm.: Langeron A.F. Journal des campagnes faites en service de Rus- sie I/ Documente privitoare la istoria romînilor. București: Academia Româna și Ministerul Cultelor și Instrucțiunii Publice, 1889. Supplement I. Vol. 3. P. 160—392. Рус. изд.: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806— 1812 гг. // Русская старина. 1907. № 6—7.

69 Вигель Ф.Ф. Воспоминания. С. 91.

70 См.: М.С. Воронцов — Д.М. Блудову 4 октября 1823 г. // Архив кн. Воронцова. М.: Тип. А.И. Мамонтова, 1880. Т. 18. С. 291 — и последующую переписку.

71 Предложение Верховному совету 8 августа 1823 г. цитируется по: Накко А.Н. Очерк гражданского устройства. С. 195—196.

72 Путевые письма Никанора Михайловича Лонгинова. Июнь—сентябрь 1823 г. // Русский архив. 1905. № 12. С. 569.

73 Н.М. Лонгинов — С.Р. Воронцову 4 сентября 1823 г. // Русский архив. 1912. № 7. С. 408.

74 Вигель Ф.Ф. Воспоминания. С. 102.

75 Вигель Ф.Ф. Записки / Ред. и вступ. ст. С.Я. Штрайх. М.: Артель писателей «Круг», 1928. Т. 2. С. 206.

76 Вигель Ф.Ф. Замечания на нынешнее состояние Бессарабии // Вигель Ф.Ф. Записки. М.: Университетская типография, 1892. С. 14. Данная записка, полная язвительных выпадов против Бессарабской системы в целом и отдельных чиновников и советников Бессарабского правительства в частности, вызвала ненависть к нему со стороны молдавской знати (Вигель Ф.Ф. Записки. Т. 2. С. 206).

77 Вигель Ф.Ф. Замечания. С. 11—22.

78 Там же. С. 28.

79 Там же. С. 34-35.

80 Там же. С. 7.

81 Там же. С. 5.

82 Н.М. Лонгинов — С.Р. Воронцову 7 июня 1823 г. // Русский архив. 1912. № 7. С. 408.

83 Об определении в Бессарабской области земских исправников и заседателей от короны. 2 сентября 1824 г. // ПСЗ. Сер. 1. № 30048. Т. 39. С. 510-512.

84 Для содержания кэлэрашей исправники бесконтрольно взимали с населения суммы, в 2-3 раза превосходящие ту, что была предписана законом. При этом реально существовало не более половины кэлэрашей, заявленных на бумаге. Последние набирались исправниками из бродяг, не получали никакой платы и сами не упускали возможности обогатиться. См.: Накко А.Н. Очерк гражданского устройства. С. 203.

85 См.: О водворении в Бессарабии сербов. 9 февраля 1826 г. // ПСЗ. Сер. 2. № 132. Т. 1. С. 194—196; О водворении запорожских казаков и других заграничных выходцев в Бессарабской области. 19 февраля 1827 г. // 11СЗ. Сер. 2. № 913. Т. 2. С. 190—192; О переселении крестьян из внутренних губерний в Бессарабскую область. 21 сентября 1826 г. // ПСЗ. Сер. 2. № 592. Т. 1. С. 998-1000.

86 Высочайше утвержденное положение Комитета министров. О взносе всех приговоров о дворянах и чиновниках Бессарабской области по уголовным делам на рассмотрение в Правительствующий Сенат. 15 апреля 1825 г. // ПСЗ. Сер. 1. № 29869. Т. 39; О переносе дел на апелляцию из Бессарабского областного Гражданского суда во 2-ой департамент Сена- ia. 3 августа 1825 г. Ц ПСЗ. Сер. 1. Т. 40. № 30439.

87 Д.М. Блудов — М.С. Воронцову 29 декабря 1823 г. // Архив кн. Воронцова Т. 38. С. 295. Ту же самую идею высказывал Воронцов в своем письме к Блудову от 4 декабря 1823 г. См.: Там же. С. 291.

88 Д.М. Блудов — М.С. Воронцову. 8 октября 1823 г. // Там же. С 288-289.

89 Д.М. Блудов — М.С. Воронцову. 29 декабря 1823 г. // Там же. С 296-297.

90 Д.М. Блудов — М.С. Воронцову. 8 октября 1823 г. // Там же. С. 289.

91 Rhinelander A. Prince Michael Vorontsov. Р. 70; Кассо Л.А. Россия на Дунае. С. 223.

92 Высочайше утвержденное мнение Государственного Совета. 11 марта 1828 г. // ПСЗ. Сер. 2. Т. 3. № 1864.