Иванов, Александр Андреевич, живописец, академик, родился 16 июля 1806 г., † 3 июля 1858 г. в Петербург!.

Родившись в стенах Академии Художеств — отец Иванова, Андрей Иванович (см.), был одним из лучших профессоров её. А. А. Иванов стал учиться рисованию, как только мог держать в руках карандаш. Воспитываясь дома, он учился большею частью у тех-же академических преподавателей, как и ученики Академии. 9-го же октября 1817 г. ему дозволено было Академическим советом «пользоваться учением, преподаваемым как в учебных, так и в художественных классах Академии». Однако, в качестве «постороннего ученика», Иванов, хотя и получил серебряные медали за рисунки с натуры и эскиз, тем не менее, не мог рассчитывать на получение золотых, так как Академия, по уставу, награждала золотыми медалями за успехи в художествах лишь собственных воспитанников по окончании ими полного курса учение, не принадлежавшие же к ней или вышедшие из неё преждевременно не имели права на подобные награды.

Вероятно, главным образом по этим причинам, а не потому, что исполнял свои программы дома или что вышел из возраста, Иванов не мог ничего получить за представленные им Академии в 1824 г: картины: «Блудный сын», «Моисей, издающий вторым разом закон» и «Иоанн Креститель, проповедующий в пустыне». Но тут к нему пришло на помощь незадолго перед тем основанное Общество поощрение художников, комитет которого, имея в виду вышеозначенное правило, положил жертвовать в Академию ежегодно по три золотых медали — две малые и одну большую, с тем, чтобы последние, с согласия присутствующих в публичном собрании членов Общества, назначались и выдавались академическим начальством за лучшие произведения и не принадлежащим к Академии молодым художникам. Благодаря этому попали в 1822 г. заграницу в качестве пенсионеров братья К. и А. Брюлловы, благодаря тому же мог получить обе золотые медали и Иванов, за заданные Обществом программы: в 1324 г. — малую, за картину «Приам испрашивает у Ахиллеса, тело Гектора», и в 1827 г. — большую, за картину «Иосиф толкует сны заключенным в темнице», вместе с правом на посылку заграницу пенсионером Общества. Почти одновременно с последней программой молодой художник, которого некоторые профессора, напр. Егоров, подозревали в том, что ему помогает в работах отец и про которого отец говорил, напротив, что «ему все дается с боя», сделал еще по поручению Комитета покровительствовавшего ему Общества картоны с античных статуи в натуральную величину: «Лаокона с детьми» (1827), «Венеры Медицейской» (1828) и «Гладиатора Боргесского» или «воина, сражающегося копьем» (1829), — чтобы ознакомиться со всеми совершенствами классической женской фигуры и учеными познаниями древних о мускулатуре человека в сильном движении (все три картона были пожертвованы художником через 20 лет Московскому училищу живописи, ваяние и зодчества). При этом рисунок «Бойца» делался довольно медленно-около полугода, отчасти из-за болезни, отчасти, быть может, из-за других работ, напр.: небольших местных образов для иконостаса в одну церковь, что навлекло на Иванова неудовольствие членов Общества, почему он в ожидании отправки за границу принялся за исполнение еще одной .картины: «Беллерофонт, отправляющийся-в поход против Химеры» (1829). Однако, эта картина понравилась меньше, чем его программа на большую золотую медаль и даже чуть было не поколебала решение о посылке автора её пенсионером Общества в Италию.

Немногим раньше того Иванов, влюбившись в дочь академического музыканта Гюльпена, собирался уже жениться на ней, чем лишил бы себя права на заграничное пенсионерство; однако он удержался от этого шага, главным образом под влиянием более зрелого художника К. И. Рабуса. Художник, этот вообще, играл не маловажную роль в первую нору самостоятельной жизни Иванова и не мало способствовал его развитию, переводя с немецкого языка классических писателей по истории художеств в роде Винкельмана и руководя им в выборе книг для чтения.

Со своей стороны Иванов питал к Рабусу самые тёплые чувства, желал ехать за границу непременно вместе с ним, а не с другими пенсионерами, и долго поджидал его возвращение из Малороссии в Петербург. Наконец, после долгих проволочек, в половине июня 1830 г. Иванов отправился с другим пенсионером, Яненко, в Италию, снабженный обширной инструкцией от Общества, где и что ему смотреть и делать по пути в «вечный город». Но вместо положенного на путешествия по Европе года, он употребил на это всего три месяца и с 13-го сентября стал уже посылать обширные письма в Общество из Флоренции, не только подробно описывая все виденное и слышанное им по художественной части, но и подвергая обстоятельному разбору осмотренные им произведение старых мастеров и слышанные им мнения тогдашних светил по художественной литературе.

Вообще Иванов любил писать и, помимо своей обширной переписки, заносил еще свои мысли и наблюдение в записные книжки, альбомы и даже на отдельные листки, благодаря чему и составился целый том его литературных произведений. Кроме Общества он в период времени с 1831 по 1858 г. был в переписке с его секретарем В. И. Григоровичем и председателем гр. В. В. Мусиным-Пушкиным-Брюсом, затем с сестрами, отцом, братом, племянницей, с некоторыми из своих товарищей-художников — Лапченко, Моллером, Серебряковым, Чмутовым, Михайловым, Резановым, Иорданом, с известнейшими нашими писателями, как Гоголь, Жуковский, Чижов, Шевырев, Языков, Погодин, Герцен, Сеченова., и с принадлежавшими к литературным кружкам 40-х годов Галаганом, А. О. Смирновой, графиней Апраксиной и др., с некоторыми из собирателей картин, напр. Солдатенковым, бр. Боткиными и проч., не считая разных других лиц, с которыми ему приходилось сноситься по тем или иным обстоятельствам. Из одного уже итого перечня имен видно, с какими разнообразными личностями был в сношениях Иванова, и сколько у него должно было быть самого разнородного материала для взаимного обмена мыслей. Немудрено поэтому, что его корреспонденция, поступившая в подлиннике, по завещанию его брата архитектора, в Московский Публичный и Румянцевский музей и изданная в 1880 г„ особой книгой, заключает в себе много любопытного не только насчет его собственной личности и его воззрений на все окружающее, но и обо многих, тогдашних явлениях из мира художества, , литературы и даже политики и является очень важным историческим материалом для характеристики 30-тилетнего периода нашей общественной жизни из времени царствование императоров Николая I и Александра II.

Посетив некоторые германские города, чтобы ознакомиться с тамошними картинными галереями, Иванов, через Трент, Верону, Мантую, Болонью и Флоренцию, где останавливался на более продолжительное время, прибыл к лету 1831 г. в Рим. Здесь он на первых же порах стал искать какого-либо исторического сюжета для самостоятельной картины, набрасывая разные эскизы: «Аполлона, занимающегося пением и музыкою со своими любимцами Гиацинтом и Кипарисом», «Сусанны с двумя старцами», «Иосифа, нашедшего чашу в мешке Вениамина», «Давида утешающего Саула игрою на гуслях и пением», «Ахиллеса, укоряющего Париса», «Иосифа, убегающего от жены Пентефрия», и в тоже время копируя в Сикстинской капелле, по назначению Общества, картон Микеланджело «Сотворение человека». Но как ни одобряли, в общем, не смотря на некоторые частные замечание, Торвальдсен и Камуччини его эскиз «Вениамина», Иванов все-таки не остановился на этой картине, а продолжал искать других сюжетов, делая новые эскизы и рисуя части фресок Рафаэля —  главным образом головы и драпировки —  пока, под влиянием советов Овербека: выбирать сюжетами для больших произведений не отдельные эпизоды, а целые события, не наткнулся на начало евангелия Иоанна «заключающее в себе как бы сущность всего евангельского учение», по понятию Иванова, и не выбрал предметом своей будущей картины не тронутое еще никем событие, о котором там говорится, а именно — подготовление народа Крестителем к принятию учение Мессий (1833). Однако, прежде чем приступить к окончательной разработке избранного наконец сюжета, Иванов, чтобы увериться в собственных силах, принялся сперва за менее сложную картину — «Явление Христа Магдалине в вертограде по воскресении» (1834), для первой же стал делать один за другим новые эскизы, представляя их на суди, прежних своих ценителей и Корнелиуса, и изыскивая сродства на путешествие в Палестину для изучение тамошней природы и жизни и писание этюдов к своим будущим картинам. Тем временем он предпринимал поездки по Северной Италии, причем, после коротких остановок в нескольких менее значительных городах и в Болоньи, сделал в Венеции копию с «Ассунты» или «Вознесение Божией Матери на небо» кисти Тициана, а потом через Верону, Милан, Парму, Флоренцию и проч. вернулся опять в Рим для окончание начатых работ. Но он долго мучился с изображением фигуры Христа на своей новой картине, а тут еще прибавились материальные тревоги из-за потери надежды на получение средств для поездки в Палестину и приближение срока заграничному пенсионерству после четырёхлетнего пребывание в Италии. К концу 1835 г. картина «Явление Христа Магдалине» была почти окончена, а весною следующего года, после выставки в римском Капитолии, отправлена с пароходом из Ливорно в Петербург на суд Общества и публики.

Выставленная осенью 1836 г. в Академии Художеств картина возбудила всеобщий восторг и доставила художнику звание академика, к его, впрочем, великому прискорбию, так как у него с самого начала было намерение никогда не иметь никакого чина; затем, в день Тезоименитства Императора, поднесена Обществом Его Величеству, как своему непосредственному покровителю, поставлена по Высочайшему повеление в русскую галерею Императорского Эрмитажа и доставила художнику и продолжение пенсионерского содержание еще на два года.

Отправив картину в Петербург, Иванов продолжал обрабатывать свое новое создание — «Явление Мессии народу», для которого еще в начале 1834 г. у него было сделано 5 разных эскизов, а в 1836 г. стал писать и самую картину с фигурами в 1/3, натуральной величины, по совершенно конченному эскизу масляными красками (находится теперь у Боткина), исполнив для неё, кроме того, и вполне оконченный рисунок; но, извещенный о продолжении пенсионерского содержание, заказал новый холст в 7 1/2 аршина вышиною и 10 1/2 шириною, сделал на нем подмалевок и послал с него рисунок в Общество (1838).

Благодаря этому эскизу, пенсион был продолжен ему еще на один год, теперь уже в последний раз, Иванов же полагал на окончание своей работы не менее 4-х лет и потому, воспользовавшись прибытием в Рим, в декабре 1838 г., Наследника Цесаревича, впоследствии императора Александра Николаевича, испросил себе, чрез посредство В. А. Жуковского, содержание еще на три года.

В то же время ему, участвовавшему акварельным рисунком с изображением «А?е Maria» в альбоме, поднесенном Цесаревичу русскими художниками в Риме, было поручено Жуковским наблюдение за работами заказанными Его Высочеством в «вечном городе». К этой же эпохе принадлежат и другие его жанровые сцены из итальянской жизни, в том числе изображающие октябрьские праздники и исполненные акварелью для разных альбомов.

Насколько серьезно относился обыкновенно к своему делу Иванов, видно из того, что, потеряв надежду на путешествие в Палестину для этюдов к своей большой картине, он ездил по крайней мере по Италии (1838-39) в Ассизи, Орвието, Флоренцию, Ливорно и другие местности Тосканы для ознакомление с мастерами XIV века и сравнение их творений с сохранившимися там живыми типами, в окрестности Неаполя, в Субиако, на берега рек для писание этюдов диких гор и кусающихся людей, в Милан и Венецию для изучение древних колористов; отовсюду он привозил массу набросков и рисунков, так что в короткое время у него накопилось свыше 240 писанных и рисованных групп, голов, фигур, ландшафтов, наконец целых эскизов для картины, не считая сделанных для ноя же копий частями с Рафаэлева «Преображение», Тицианова «Мучение св. Петра» и других великих мастеров.

В искании новых материалов для картины и постоянных переменах в ней незаметно прошли три года, а картина не была кончена и потому Иванов снова начал хлопотание перед Цесаревичем, через посредство Жуковского и Общества поощрение художников, о продлении ему пенсиона еще на такой же срок. Но, вместо постоянного содержание, он получил на этот раз из Кабинета Его Величества лишь единовременное пособие в 1500 руб. ассигнациями, да, благодаря старанию тогдашнего инспектора над русскими художниками в Риме Кривцова — 2800 руб. (1842), отчасти в виде платы за прежнюю картину «Явление Христа Магдалине», за которую он еще ничего не получал. Однако и с этими деньгами трудно било окончить картину в назначенный срок, особенно при чрезмерной добросовестности Иванова, ни за что не хотевшего в то же время променять свое тогдашнее положение независимого художника на профессорство или исполнение заказов для церквей. К материальным невзгодам прибавилась еще болезнь глаз, из-за которой художнику пришлось потерять почти два года времени; но, благодаря старанием доктора Циммермана в Неаполе, слабевшее зрение было вновь восстановлено и Иванов опять горячо принялся за работу, по-прежнему писал этюды в окрестностях Рима, в Альбано, а вместе с тем снова стал хлопотать о денежных средствах для окончание заботившей его картины —  на этот раз, главным образом, через посредство А. О. Смирновой (рожд. Россет), как очень влиятельной в то время личности и лучшего друга Гоголя, Жуковского и других тогдашних знаменитостей.

Стесненный в денежных средствах Иванов решился даже добровольно отвлечься на некоторое время от своей главной работы и в 1844 г. занялся, по предложению архитектора К. А. Тона, сочинением запрестольного образа «Воскресение Христова» для строившегося тогда храма Спасителя в Москве. Со своей всегдашней добросовестностью он в течение нескольких месяцев подготовлялся к этой работе, перечитывал все относящееся к означенному событию, обдумывал, сюжет до мельчайших подробностей, делал массу эскизов, разыскивал древнейшие церковные изображение этого момента и старался, узнать взгляды наших православных иерархов. Но каково же было разочарование художника, когда приехавший в Рим в 1845 г. Тон объявил Иванову, что ему поручается написать четырех евангелистов в парусах, а образ «Воскресение» отдан К. Брюллову. Разочарованный в конец художник тотчас же бросил всякую идею о каких-либо других работах и опять отдался своей любимой картине.

Приезд императора Николая I в Рим в декабре 1845 г. несколько оживил надежды Иванова, как и других художников, о которых, в виду порученных им различных заказов, было сделано целое представление бывшего также в то время в Италии вице-президента Академии Художеств, профессора гр. О. П. Толстого. Однако, и в 1846 г., как и за год перед тем, Иванову было выдано по. Высочайшему повелению лишь единовременное пособие в 1500 р., притом с обязательством окончить картину непременно в течение годичного срока. Как ни тяжелы, казались подобные условия художнику, он был рад хоть в том отношение, что, ссылаясь на Высочайшее желание видеть картину оконченною в один год, мог теперь запирать свою мастерскую от всяких докучливых посетителей — не художников, в том числе и от лиц, составлявших в то время инспекцию над русскими пенсионерами в Риме, в роде нового начальника, генерал-майора Киля, считавшего себя художником, и его секретаря Зубкова. Недовольный вообще тогдашнею постановкой дела инспекции Иванов стал составлять обширный проект её преобразование; по его предположению, князь Г. П. Волконский, сын Министра Императорского Двора, должен был быть главным руководителем русских художников в Риме, Гоголь — секретарем при нем для составления всеподданнейших отчетов, которые могли бы печататься затем для публики, Чижов —  агентом для руководства самообразованием художников в научном отношении и заведывание их библиотекою. Мечтам этим, конечно, не суждено было сбыться, за то друзья Иванова, с поэтом Языковым во главе, образовали в своих кружках подписку на окончание им картины, когда он получил от Академии Художества в последний раз назначенное ему содержание на 1/2 года и от Наследника Цесаревича еще 300 червонцев; в то же время обрадовал Иванова приезд в Италию его брата архитектора пенсионером от Академии.

Но новые тревоги смущали теперь художника: посещая часто дом С. П. Апраксиной (рожденной Толстой) и живя у неё подолгу в Неаполе, особенно во время болезни глаз, он влюбился в её дочь. Не смея думать о браке в виду большого неравенства положения, Иванов замкнулся в самом себе, сделался подозрительным, приписывал всякое свое легкое нездоровье отраве, вследствие воображаемых преследований. В это время он почти разошелся даже с самыми близкими к нему людьми, в том числе и с Гоголем, которому сперва во всем подчинялся, признавая его ум и житейскую мудрость, и только издание великим писателем «Выбранных мест из переписки с друзьями», где была между прочим и известная статья о нашем художнике, несколько восстановило между ними прежние отношение.

Развлечениями в невзгодах служили Иванову небольшие путешествия, которые он время от времени предпринимал из Рима по Италии, посещая Флоренцию, Ливорно, Геную, Милан, Пизу и проч. (1847). Эти поездки совпадали с политическими волнениями в Риме и других средне-итальянских городах. Так прожил Иванов до 1848 г., когда наследство от отца дало братьям снова некоторые средства к дальнейшему существованию заграницей. В это время А. А. Иванов занимался уже не одной своей картиной, а также композициями из Нового и Ветхого Завета, с изображением различных моментов из жизни Христа и их прообразов, для чего старательно изучал Библию по французскому переводу прямо с еврейского.

По этим композициям он думал расписать впоследствии внутри особое здание, и причём понизу стен должны были идти картины собственно с событиями из жизни Христа в более крупных размерах, поверх их — различные, наросшие на эти происшествия со временем, предание или сказание, уже в меньшем размере, и еще выше, как-бы в виде карниза или бордюра в самых малых размерах — однородные с ними сюжеты или пророчества о них из ветхозаветного и древнего мира, служившие как-бы предзнаменованиями новозаветным. Для этой цели Иванов перечитывал не только Св. Писание, но и другие книги, относящиеся до жизни Христа, например, известное сочинение Штрауса, во французском переводе Литтре, — и настолько заинтересовался последней книгой, что позднее ездил даже на свидание с её автором, однако мало извлек для себя пользы из беседы с ним, так как разговор велся с одной стороны по-латыни, с другой-по-итальянски, потому что Штраус не знал французского языка, а Иванов — немецкого. В то же время он заботился постоянно об усовершенствовании и развитии брата своего, Сергея; по смерти Гоголя, которого признавал общим воспитателем и учителем, стал хлопотать об исполнении воли покойного, чтобы его портрет в гравюре был заказан Иордану и начал разыскивать в этих видах написанные им самим со своего друга два портрета, из которых тот подарил один — Жуковскому, другой — Погодину, постоянно заботился о пополнении художественной библиотеки и картинной галереи известного московского собирателя Солдатенкова, по личной просьбе последнего, и тем самым доставлял заказы своим собратьям-художникам (1852 — 1855).

Мучимый разными сомнениями на счет своих работ, после некоторого ослабления, сравнительно с прежним, религиозного чувства, Иванов отправился осенью 1857 г. в Лондон к Герцену, которого знал еще в Италии, чтобы поговорить по этому поводу с ним и с Мадзини, а но дороге лечился в Интерлакене, советовался с Эггером в Вене и с Греффе в Берлине на счет болезни глаз и, наконец, представлялся императору Александру II и другим членам Царской Семьи в Вильдбаде.

Лишь после вторичной выставки своей главной картины в Риме для великой княгини Елены Павловны и детей великой княгини Марии Николаевны — первый раз она была выставлена для вдовствовавшей императрицы Александры Феодоровны, Иванов решился в 1858 г. послать ее в Петербург на счет Великой Княгини, а сам — съеэдить с братом через Грецию в Палестину. Однако и на этот раз поездке на Восток но удалось осуществиться; в начале мая того же года он окончательно оставил Рим и через Париж и Кельн приехал со своей картиной в Гамбург, где должен был ждать великую княгиню Ольгу Николаевну, обещавшую доставить его на военном пароходе из Киля в Россию. Но тут у него сделалось такое сильное кровотечение носом, сопровождавшееся к тому же обмороком, что ему пришлось отложить свой отъезд на некоторое время и потом отправиться уже одному, через Берлин, где он должен был советоваться с С.П. Боткиным и другими русскими докторами, и Штеттин — в Петербург.

На родине Иванова встретили новые невзгоды: но смотря на радушный прием со стороны Высочайших Особ, ему сильно не везло в деле представление картины Государю Императору так как он того бы хотел, и затем приобретение её Его Величеством.

Не мало равнодушия и противодействия видел он в этом случае как раз со стороны своих же собратьев художников, особенно принадлежавших к высшей академической иерархии. Под влиянием последних появилась даже, по случаю выставки картины в Академии Художеств, после представление её Государю в Зимнем Дворце, неблагоприятная для Иванова статья художника Толбина в «Сыне Отечества», не мало его огорчившая. Но за то в нем стали принимать близкое участие, кроме остававшихся еще в живых прежних его друзей, Чернышевский, к которому он обращался с просьбой о переводе некоторых немецких текстов, необходимых для его дальнейших работ, Кавелин, Стасов, архитектор Горностаев и др. В хлопотах о дальнейшей участи своей картины Иванов, итак не отличавшийся крепким здоровьем, окончательно истощил свой организм, поэтому малейших холерических припадков в соединении с легкой простудой было достаточно для того, чтобы свести его в могилу.

Он † после кратковременной болезни 3 июля 1858 г. и, при большом стечении народа, похоронен был на кладбище Воскресенского Новодевичьего монастыря.

Знаменитая картина его приобретена была уже после его смерти за 15. 000 р. покойным императором Александром II и пожалована Его Величеством Московскому Публичному и Румянцевскому Музею, куда поступили впоследствии, по завещанию С. А. Иванова, и все альбомы его брата (свыше 50-ти), заключающие в себе его академические рисунки, этюды и эскизы для разных картин, наброски со старых мастеров и, наконец, композиции из Нового и Ветхого Завета (около 330), а также все черновые оригиналы его писем и заметок.

После Московского музея наибольшее количество эскизов и этюдов А. Иванова находится у П. М. Третьякова в Москве (до 70-ти) и у М. П. Боткина в Петербурге (до 80-ти). Всего же насчитывается его работ свыше 400 масляными красками и свыше 600 рисунков.

Произведение его изданы так, как не изданы произведение ни одного другого нашего художника: различные снимки с его картин разошлись в десятках тысяч экземпляров, оставшиеся после него его эскизы и карандашные наброски, по которым он мечтал расписать особое издание, воспроизведены в точнейших хромолитографиях Германским Археологическим Институтом, на средства, завещанные его братом. Много сделали для оценки Иванова Стасов и Крамской; о нем писали и ранее — Гоголь, Шевырев, Чижов, Герцен, Чернышевский и др. Но русское общество еще не оценило вполне по заслугам этого Великого художника, которого можно поставить наряду с самыми выдающимися художественными деятелями последнего столетия. Иванов испытал участь общую всем истинным реформаторам и остался непонятым современниками и даже ближайшим потомством. Быть может, наслышавшись слишком много о картине Иванова, ждали от него больше, чем дало его произведение, глубоко задуманное и прекрасно исполненное, но не блестевшее колоритом, который часто всего более действует на публику; может быть и самые требование становились уже другими-но этому и способствовать всего более сам А. А. Иванов, который всю свою деятельность посвятил на освобождение русского искусства от рутинных приемов и постоянно пробивал дорогу к новым горизонтам.

Это и было главное достоинство созданий Иванова именно стремление освободить искусство от условных форм и приблизить его к истинной природе передачею изображаемых событий со всею возможною правдивостию, при действительной обстановке и настоящем движении действующих лиц. Главный недостаток его картин —некоторое отсутствие колорита в общем, при сравнительно изящном письме частями. Иванов думал, что идеи современной цивилизации можно соединить с техникой итальянских мастеров XVI века, с Рафаэлем во главе, и, понятно, несколько ошибался в этом. Оттого акварельные и карандашные композиции его из Священного Писание, где нет уже этого недостатка известной пестроты, могут быть поставлены во всех отношениях выше его работ масляными красками, превосходя последние даже и в исторической верности. Что касается взглядов Иванова на окружающее, то решительный переворот в нем произвел 1848 г. (но не в том смысле, как объяснял Тургенев в своих воспоминаниях о нашем художнике), хотя еще задолго до того он высказывал в письмах и заметках не мало передовых по тому времени суждений по всевозможным вопросам, особенно же по художественной пасти. Он первый, напр., указывал на важность построить особое помещение с верхним светом, чего еще тогда нигде не было, для произведений отечественного искусства, причем, по его проекту, оно должно было служить и для всяких других художественных целей (1833); он едва ли первый поднял голос об устарелости устава Академии Художеств, о необходимости полной независимости для художника и вреде всяких внешних отличий для него (1838), о превращении содержимых на жалованьи преподавателей художеств в простых чиновников, наконец, о важности изучение для русского искусства его предшественников в славянских землях (1846) и т. п.

В одном только Иванов оказывался не выше окружавших его - это в деле почти полного отрицания современного жанра; но последнее может быть объяснено влиянием полученного им строго-классического художественного образование.