Ш У Р А В И

Уазик бодро клюнул грунт

у скособоченной машины.

Сорокатонная махина,

шальной укушенная миной,

забыла долг, подняла бунт.

Топорща порванные «пальцы»,

дрожала, фыркала, гребла.

Из-под побитого крыла

горька, мучниста и бела

с катков беспомощных страдальца

пыль на обочину текла.

- 504-й? командир!

 

- Я командир.

(Упрямый ёжик,

пыль на бровях, в морщинках кожи,

взгляд взбудоражен, насторожен.)

- Сооружайте капонир.

Ремонт на марше невозможен.

Стационар необходим.

Кишлак держите под прицелом…

 

В пыли, как выбеленный мелом,

уазик дёрнулся всем телом

и улетучился как дым.

Из-за облупленной скалы

«наливников» тянулась «нитка».

Ходил волнами воздух жидкий.

Пыхтя, армейские пожитки

везли мордатые ЗИЛы,

тряслись конвойные зенитки.

Танк приволакивал, жевал

щебнистую, сухую землю.

Заглох. Ни звука. Горы дремлют.

Прижав к бокам антенны – стебли,

последний БТР промчал.

 

Исчезли сизые дымки.

Хребты, сомкнувшие вершины

вокруг пораненной машины,

как и положено мужчинам,

(торжественны и высоки)

расселись молча, благочинно.

Механик, стоп! Студи движок.

Живей. Отставить разговоры.

Вылазьте, горе каскадёры.

В штаны наделали с позором,

пора замаливать грешок.

Танк в маскировочную сеть

упёрся люками-ушами.

В тени, отброшенной горами,

кишлак, обложенный садами.

Картина, любо поглядеть.

Мир света хрупок, осязаем.

Ни тучки в небе, ни души

в полях, иссушенных безводьем.

Беда, жара тоску наводит.

Но в битом танковом народе

не меломаны, крепыши.

Последний гравия кусок

упал на бруствер капонира.

 

- Ух, благодать. Тепло, не сыро.

Сержант, гляди какие дыры.

Потеть и не один часок.

 

- Братан, не трогай командира.

Мамедов, что у нас с пайком?

 

- Якши. Сегодня мы с дровами.

 

Дымок пульсирует клубами.

По отработанной программе

«братан» колдует с костерком.

 

Муки две трети котелка.

Воды до жидкого замеса.

(В век просвещенья и прогресса

вам будет не без интереса.)

На самый кончик огонька

лопатки плоский штык навесил.

И…

зашипело гусаком,

шкварчит пузыристое тесто.

В желудках грянули оркестры.

И там уже готово место

принять и блин, и даже ком.

 

Покушать? Кто же запретит,

когда усталость гнёт колени.

К тому же пухнущие тени

уже ветвятся. В отдаленьи

как будто жук какой зудит.

Грядёт лоскутный караван,

«барабухайки» на подходе.

Как вызов бедненькой природе,

согласно петушиной моде

и вкусам здешних мусульман

расписан каждый балаган.

На радиаторе цветы

из толстой, крашеной бумаги,

наклейки, побрякушки, флаги.

Фургон у каждой колымаги

непостижимой пестроты.

На танк и чёрных «шурави»

косились смуглые шофёры.

И перегретые моторы

кряхтели, затевали ссоры.

Волной долину окатив,

на магистрали бухнул взрыв,

за шиворот встряхнуло горы.

 

Смотрели молча «шурави»,

как на облупленные скалы

густое зарево вползало.

А на дороге места мало,

укрыться каждый норовил.

Всё суетилось и орало.

- Вот сучьи духи, с высоты

долбят в упор из безоткатных…

 

- Откуда взялись? Не понятно.

 

- Нас им не видно…

- Вероятно.

- Ну как…? Накрутим им хвосты?

- Машину к бою! …

Внешний мир

Исчез. Под куполами люков

мир полусвета, полузвука.

В наушниках эфир баюкал,

интимный, танковый эфир.

- Они в прицеле, командир.

- Молитесь богу, «курбаши»…

Краплёный крестиком прицела,

расчет в «паколях», озверело,

угодное Аллаху дело

с восточной ревностью вершил.

 

Реалии больших страстей

в бесстрастной оптике приборов

реальней. В секторе обзора

под плотным пристальным надзором

творцы погромов и смертей

с запасом прочности фарфора.

Приметный силуэт торчал

среди поношенных халатов.

Месье галантный, бородатый,

меняя фотоаппараты,

взводил, нацеливал, снимал.

 

Казённик бросило в откат.

- Мамедов, что на панораме?...

За сизоватыми клубами

наводчик просиял зубами:

- Якши… уделали, сержант.

- Смотри. В распадке за скалой,

там их пехота…

- Есть, пехота.

- Под самый козырёк работай.

- За Сашку из четвёртой роты.

За Димку с 042-й…

Не торопилась оседать

пыль на наветренные склоны.

Густая цепь в серо-зелёном

ползла, расходуя патроны.

Весьма внушительная рать

спешила «духов изгонять».

Нырнул в кювет горящий Форд.

Под колесом у неотложки

стекло хрустело битой крошкой.

Колонна трогалась сторожко,

наощупь, набирая ход.

Стояли молча «шурави».

От пряных запахов бензина

дурела знойная долина.

Непокаянная трясина

заката в солнечной крови

вплеталась в память «шурави».

Очередной антракт войны.

Явилась вязкая усталость.

И чувство голода осталось.

Перекусить, хотя бы малость.

- Братан, тащи свои блины.