Щербатов, Михаил Михайлович, князь, действительный камергер, сенатор, писатель, публицист и историограф.

Родился 22 июля 1733 г., умер 12 декабря 1790 г.

князь ЩЕРБАТОВ был сын генерал-майора князя Михаила Юрьевича от брака с княжною Ириной Семеновной Сонцевой-Засекиной.

Родился он в Москве, где и получил свое первоначальное воспитание и образование.

Его родители были богаты и принадлежали к древнейшим и знатнейшим семьям нашей аристократии; своему сыну они прочили успех по службе и давали ему тщательное и наилучшее, по условиям времени и места, образование: кроме обычно изучаемого всеми дворянами той эпохи французского языка, ЩЕРБАТОВ знал немецкий и итальянский его знакомства не ограничивались науками гуманитарными: философией, историей, мифологией и литературой, у ЩЕРБАТОВА было много сведений по вопросам политическим, экономическим, финансовым, и даже по естествознанию и медицине. Словом, его образование отличалось разносторонностью и широтой, но не носило печати верхоглядства или бессистемности, что легко могло случиться при той многопредметности, которая была только что указана. По-видимому, воспитанием ЩЕРБАТОВА руководило опытное лицо, сумевшее выработать в нем способность сводить разнообразное знание в единое и довольно цельное мировоззрение. Впрочем, объем знаний даже наиболее просвещенных людей ХVIII ст. был сравнительно настолько невелик, что многие из них были вполне авторитетными знатоками самых разнообразных отраслей науки, и энциклопедичность образования Щербатова — явление по тому времени не исключительное. Хорошее начальное образование дало ему почву для дальнейшего усовершенствования и обогащения своих знаний и развило вкус к чтению и науке.

До конца жизни ЩЕРБАТОВ следил за теми новинками литературы, который появлялись в З. Европе и у нас, и приобретал их в свою, редкую по размерам и по подбору, библиотеку. Как член знатнейшей семьи, ЩЕРБАТОВ был зачислен на военную службу, а именно: в Семеновский полк и 10 февраля 1756 г. был произведен в прапорщики.

В 1762 г. по объявлении манифеста "о вольности дворянской» ЩЕРБАТОВ в чине капитана вышел в отставку.

Такая поспешность наводить на мысль, что военная служба не удовлетворяла ЩЕРБАТОВА, a более близкое знакомство со свойствами его характера приводить к убеждению, что для него и всякая служба вообще была очень неподходяща, a тем более военная. Кроме того, к этому времени у Щербатова уже ясно наметился вкус к той деятельности, которая наполнила содержанием всю его жизнь и доставила ему славу.

В 1759 г. в июльском номере "Ежемесячных Сочинений» или вернее в журнале: "Сочинения и переводы к пользе и увеселению служащие» была напечатана без подписи статья: "О надобности и пользе градских законов». Это первое из известных до сих пор произведений ЩЕРБАТОВА еще далеко не самостоятельное, но все же уже отмеченное многими характерными особенностями его творчества. Большая часть содержания этой статьи — результат чтения тогдашней "модной» просветительной литературы. В ней встречаются ссылки на стихотворение "О равности состояний», на сочинение "О начале законов», на "Историю универсальную, собранную учеными в Лондоне» и т.п. Самые мысли, высказываемый ЩЕРБАТОВЫМ в этом произведении — общераспространенный рассуждения XVIII в. Он исходит из утверждения, что "человек сотворен для сообщества, следственно он сотворен, чтоб жить под законами, под властью».

В дальнейшем рассуждении ЩЕРБАТОВ развивает эту мысль "в согласии с здравым рассуждением» и выводить происхождение законов от грехопадения Адама и от размножения его потомства; происхождение власти правительства ведет от власти родительской. Останавливаясь довольно подробно на вопросе о власти, ЩЕРБАТОВ хочет согласить высказываемое им высокое мнение о принудительной власти с распространенным учением о естественном праве таким образом: "человек по собственной своей природе есть волен и подвержен единому лишь естественному закону; но страсти, совлекая его с истинного пути, чинят необходимую нужду, чтоб он имел власть над собою, которая бы бдела о исполнении сего самого закона для отвращения им же приключаемого вреда от нехранения оного». Конечно, эта попытка не самостоятельна, а заимствована ЩЕРБАТОВ из тех же источников. из которых он ознакомился и с естественным правом. Как бы то ни было, но ЩЕРБАТОВ отдает предпочтение власти правительства и в заключении своей статьи вполне определенно говорить: что "правда, иногда власть, законы преступая, чинит подданных несчастными, но сие зло не толь велико, чтоб приобретенные пользы законами и властью превозмочь могло; ибо оное зло или не на всех обще простирается или мимо ходящее сильнейшее зло, какое может в правление случится, есть, когда кто вредные законы установляет; ибо оное общее на всех простирается и есть долговременнее».

Являясь поклонником сильной правительственной власти и закона, ЩЕРБАТОВ естественно был против идеи равенства людей. Он в 1759 г. еще готов был во имя "законности» примириться с тем, что "равны состояния», но решительно высказывается в пользу того, что "в нас равенства нет».

Наконец, в этом же сочинении намечается еще одна мысль, которая в дальнейшей деятельности ЩЕРБАТОВА получает большое развитие: указывая на несовершенства и слабости человеческой природы, борьбу с ними ЩЕРБАТОВ возлагает не на общество, не на воспитание, а на правительство, уже здесь отдаленно приближаясь к своему идеалу полицейского государства.

Сотрудничество ЩЕРБАТОВА в журнале "Сочинения и переводы к пользе и Увеселению служащие» не ограничилось только вышеуказанной статьей; в 1759 —1760 гг. он напечатал в нем: "Нравоучительный мнения некоторых персидских царей по восточным писателям». По указанию ЩЕРБАТОВА, это был перевод из вышеупомянутой "Истории универсальной, сочиненной в Англии (Лондоне?) собранием ученых людей».

Отрывок этот был озаглавлен Щербатовым: "Из книги царя Гузанга, называемая мудрость всех времен». В сентябрьском выпуске "Ежемесячных Сочинений» за 1759 г. напечатан его перевод из берлинского журнала "Парнасская Пчела» за 1750 г. "Нравоучительная рассуждения, выбранные из Эпиктета, Симплиция и Орриана». В июле 1760 г. —"Слово о спокойствии души, взятое из Иппарха, философа пифагорейского», и "Оправдание переводов» — статья, переведенная с французского "Из сочинений аббата Гедоина». В сентябрьском номере того же года помещена переведенная из "Парнасской Почты» за 1750 г. статья: "Рассуждение о нужде быть упражнену для избежания от скуки и о приятностях, которые страсти имеют для людей», и наконец в октябре того же 1760 г. — последняя из напечатанных в "Ежемесячных Сочинениях» статья "Из мнений, рассуждений и нравоучительных наставлений господина Оксеншерна», в которой он рассуждает об уединении, человеке, фортуне, сластолюбии и отмщении. Даже из этого перечня видно, какие вопросы занимали ЩЕРБАТОВА в эпоху его сотрудничества в "Ежемесячных Сочинениях»: это по большей части — мораль; излюбленное разрешение им нравственных вопросов — проповедь умеренности и самообуздания во имя душевного спокойствия и довольства. Должно быть, тогда ЩЕРБАТОВ переживал какие-то личные потрясения, наводившие его на размышления подобного рода. В перечисленных выше статьях многие строчки, особенно отвечавшие настроениям ЩЕРБАТОВА, напечатаны курсивом, как бы подчеркнуты. Но не, одни вопросы нравственности нашли отражение в деятельности ЩЕРБАТОВА; около этой поры им были написаны статьи: "Разговор двух приятелей о любви к отечеству» (ноябрь 1759 г.), "О разуме законов» (1759 г.), "Три письма о военном деле» (1760 г.), "R?flexions diverses sur le gouvernement» и "Сравнение Цезаря с Александром» (1759—1760 гг.).

Статьи эти при жизни ЩЕРБАТОВА и после его смерти напечатаны не были, и только перевод "Reflexions» под заглавием: "Разные рассуждения о правлении» появился в печати впервые лишь в 1860 году. Эта статья по содержанию тесно примыкает к статье "О пользе градских законов» и является развитием её.

Она начинается главой "Вообще о правлении», в которой ЩЕРБАТОВ указываешь на испорченность современного человека, который "не таков уж, каков от естества сотворен, но таков, каково воспитание, разные предосуждения и изображения, часто несправедливый, его сочинили».

Эта порча отразилась и на вернейшем, с точки зрения ЩЕРБАТОВА, руководителе человека, разуме, после чего никакое сообщество людей, даже самое малочисленное, не может пребывать без законов и властей. Следуя теории своего века, ЩЕРБАТОВ разделяет правление на различные типы: "монархическое, которое от патриаршего правления начало свое имеет; деспотическое, или самовластное, введенное мучителями, аристократическое и демократическое, о коих можно мнить, что они произведены неудовольствием вельмож иль всего народа, правлением сих деспотов, которые по тому, колико они имели участие в сих переменах более или менёе участия в правлении взяли».

ЩЕРБАТОВ считает, что все указанные им виды правления (за исключением самовластия, безусловно вредного) имеют свои хорошие и плохие стороны и переходят из одного вида в другой. Затем в отдельных главах он рассуждает о правлении "монархическом», "о аристократическом правлении», "о демократическом или народном правлении», "о самовластии», "о нравах народов под сими разными правлениями», "о законах "о награждениях» и "о наказаниях».

Считая монархическую власть происшедшей от патриархальной, ЩЕРБАТОВ утверждаешь, что монарх — отец народа.

Однако, как разумный отец в важных случаях "спрашивает совету у старейших иль мудрейших своих детей», так и монарх должен "иметь советь сочиненный из мудрейших и более знания имеющих в делах людей его народа». ЩЕРБАТОВ сознается, "коль мало есть таковых монархов, которые, имея уже вышнюю власть, быв склонены честолюбием, разными страстьми, а паче сим ацким чудовищем (то есть лестью придворных), не погнушаются достигнуть до самовластия».

Монархия, благодетельная для населения, при переходе её в деспотию делается вредной и гибельной и для народа и для государя: он описывает ее в очень ярких и выразительных чертах, напоминающих образы статьи "О повреждении нравов в России» в главе "О самовластии». Наибольшую симпатию вызывает в ЩЕРБАТОВА правление аристократическое, которое может сменить монархию, перешедшую в деспотию. По мнению ЩЕРБАТОВА, "с первого взгляду несть ничего прекраснее главностей сего правления». Однако, и оно подвержено вредному действию людских страстей, особенно честолюбию и самолюбию, которые ведут к созданию партий и их вражде, гибельно отрекающейся на народе. Наконец, знать, "предпочитая пользы своих родов интересам государства, старается учинить вечными в их домах достоинствы и богатствы, со исключением других и утесняя подлой народ, которой нигде столь не нещастлив, как под аристократическим правлением». Если знатные станут слишком притеснять народ, то он может низложить аристократическое правление и водворить демократию. "Демократическое правление с первого взгляда является быть сходственнейшее с естественным законом», т. е. наиболее справедливым; однако ЩЕРБАТОВ говорит, что, присмотревшись к демократии, ее можно упрекнуть прежде всего именно в несправедливости и непостоянстве. Демократическое правление создает людей "смутнолюбивых и увертливых», тогда как в монархии они честолюбивы, в аристократии — горды и тверды, а в самовластном государстве — подлы и низки.

В демократии нет награды истинной заслуге, нет оценки подвигам — успех принадлежит любимцам толпы, а её симпатии изменчивы, как ветер. Общее впечатление от этой статьи таково, что ЩЕРБАТОВ всецело на стороне монархии, живущей в согласии с аристократическим советом.

Когда манифестом 14-го декабря 1766 года императрица Екатерина учредила "Комиссию о сочинении проекта Нового Уложения» и призвала население к выбору депутатов в нее, для дарований ЩЕРБАТОВУ открылось подходящее широкое поприще: здесь он проявил и необычную силу воли, и ясность политических убеждений, и массу разнообразных сведений, и красноречие; из депутатов он был самым видным, из членов комиссий — одним из выдающихся. Его имя встречается в числе кандидатов в маршалы (председатели) Большой комиссии и при выборах, после отказа Орловых и Чернышева, он был шестым кандидатом на этот пост.

ЩЕРБАТОВ был выбран депутатом от дворян Ярославского уезда приблизительно в средине марта 1767 г. при необычайно многолюдном съезде дворян.

Под наказом, данным ему выборщиками, стоит до семидесяти подписей, в то время как многие дворянские наказы подписаны тремя—пятью лицами. Убеждения ЩЕРБАТОВА были так понятны, близки и приятны дворянству, что лучшего выразителя их по тогдашнему времени трудно было найти. Ярославские дворяне выбрали для составления своего наказа депутату особую комиссию. ЩЕРБАТОВ представил в нее свой проект наказа, в котором он сумел так хорошо выразить наиболее важные стремления и нужды дворянства, что проект его был принять целиком, правда, с немного измененными выражениями, редакционными поправками и вставкой отдела (разделения) относительно судопроизводства. Таким образом, наказ в окончательной редакции имел три "разделения», а в проекте ЩЕРБАТОВА их было два. Основная мысль проекта — необходимость выделить старое родовитое дворянство в особо привилегированное положение и упрочить его рядом мероприятий законодательных и экономических: она развивается сначала в кратком введении к наказу, где упоминается о дворянстве, "которое в толиких случаях древних времен и недавно минувших, яко во время общих безпокойств в России, в бывших войнах для сохранения монарших интересов и расширения пространства империи, пролитием своей крови и крайним ущербом имений услуги свои показало и милости, равно и удовольствие от монархов заслужило».

В "разделении первом» эта мысль получает уже развитие и своеобразную, окраску. ЩЕРБАТОВ противополагает настоящее, современное ему положение дворянства "прошлому», им идеализированному, и утверждает, что "многие права» отняты от дворян "иль от перемены обычаев, иль от захвачения других чинов... иль затушены подкопами под законы». По мнению ЩЕРБАТОВА, российское дворянство — "главный чин» нашей империи — заслуживает особого внимания и доверия государей и по праву занимает и должно занимать главнейшие должности военной и гражданской службы. Одни только дворяне должны иметь право служить по своему желанию или прекращать службу, а также отъезжать на службу к другим государям, владеть населенными землями и т. п. По мнению ЩЕРБАТОВА, потеря части этих преимуществ дворянами нанесла ущерб всему государству, и депутат должен был стараться, чтобы дворянин "как для общей пользы всего государства, так и для дворянского благополучия, на прежнюю степень преимуществ своих был возведен». Следует заметить, что эта "прежняя степень», на которой якобы благоденствовало некогда дворянство как в 1767 г., так и позже, представлялась ЩЕРБАТОВУ неясно и в формах очень далеких от исторической действительности.

Разбираясь в новых явлениях XVIII ст., наносящих особенный ущерб интересам старого дворянства, ЩЕРБАТОВ останавливается на вторжении в дворянство худородных путем выслуги чина, согласно "табели о рангах» императора Петра I. Усматривая в этом большой вред, ЩЕРБАТОВ предлагает, во-первых, собрать точные сведения о всех дворянских фамилиях и гербах, проверить списки их и устранить возможность самовольного причисления себя к старым родам; во-вторых, отменить закон о получении дворянства с выслугой чина, предоставив государю жаловать дворянством за особые услуги.

Оградив таким образом кадр дворянства от "чрезмерного умножения», ЩЕРБАТОВ переходить к вопросу, тесно связанному с предыдущими.

По мнению ЩЕРБАТОВА, современное ему дворянство быстро беднело и худало от того, что, с одной стороны, росло количественно, дробило свои имения иди даже вовсе их утрачивало; с другой — вследствие экономического соперничества с другими сословиями, особенно с купцами, в области землевладения и промышленности. Поэтому ЩЕРБАТОВ предлагал

совсем запретить купцам владеть наемными землями, а для работ на их фабриках разрешить дворянам отпускать в наем к купцам крепостных. Кроме этой меры, для усиления экономического положения дворян ЩЕРБАТОВ предполагал предоставить им исключительное право на поставку вина государству, а также и на владение фабриками, "сочиняющиесями изо льну и из пеньки и из прочих земляных и экономических произращений». Понимая, что эти меры сильно задевают интересы купечества, ЩЕРБАТОВ соглашался сохранить за некоторыми крупными фабрикантами наследственное право на их промышленное обзаведение, но и то "с некоторым небольшим и им нечувствительным платежом корпусу дворянства». Не довольствуясь ограничениями купеческого класса в промышленности, ЩЕРБАТОВ находит возможным искать преимуществ для дворян в заграничной торговле и в скупке крестьянского хлеба.

Так как, по мнению ЩЕРБАТОВА, только дворяне могли владеть крестьянами, то исключительно и дворянам надлежит заботиться о крестьянах. Этим заботам и посвящены пункты второго разделения наказа депутату.

На свое участие в трудах комиссии ЩЕРБАТОВ смотрел как на важную задачу — "честь, которую я толь велику почитаю, что бы за преступление себе почел, если бы не старался о сем мне учиненном удостоении потомству сообщить».

Принимая должность депутата так сознательно и добросовестно, Щербатов думал, занимая ее, проводить мероприятия, необходимые с его точки зрения "для поправления России». Он явился в комиссию человеком вполне зрелым, много думавшим, хорошо образованным, со сложившимися своеобразно убеждениями и боролся, как и где мог, отстаивая и проводя их в жизнь.

В апреле 1767 г. ЩЕРБАТОВ был в Москве и принимал участие в выборе депутата от этого города. Конечно, и в московских предвыборных собраниях ЩЕРБАТОВ являлся выразителем тех взглядов, с которыми мы уже знакомы.

В среде избирателей он имел довольно много сторонников: на собрании в доме П. А. Татищева из 131 голоса в пользу ЩЕРБАТОВА было подано 69.

В то же время ему пришлось натолкнуться на одно явление, заставившее его выступить защитником той идеологии, верным которой он оставался всю жизнь.

В качестве дворянина Московского уезда ЩЕРБАТОВ был в числе других призван для выслушания проекта наказа от московского дворянства депутату Петру Ивановичу Панину (впоследствии графу). Проект этот, должно быть и составленный самим Паниным, энергично им отстаивался.

Между прочим, Панин предложил включить в число пунктов наказа (за № 7) ходатайство о дозволении дворянам продавать деревни лицам других сословий. Конечно, это предложение, шедшее совершенно против убеждений ЩЕРБАТОВА, вызвало в нем горячую отповедь: он не только не соглашался принять мнение Панина, но требовал безусловного запрещения продажи дворянских имений не дворянам. Противодействие ЩЕРБАТОВА и горячая защита его убеждений "тогда не мало шуму в публике сделало»; говорили даже, что ЩЕРБАТОВА "принудят» подписаться под наказом, противным его убеждениям, но, хотя этого и не произошло, предположение этой возможности побудило ЩЕРБАТОВА написать "объяснение сего спору купно и с предложениями моих мыслей», озаглавив его: "Рассуждение: полезно-ли Российской империи, чтобы деревни между дворян обращались и т. д.»...

В первом разделении ЩЕРБАТОВ доказывает. что

1) от самых древнейших времен населенными землями жаловались исключительно дворяне и что отступление от этого правила Петром В., даровавшим купцам и фабрикантам право владеть крестьянами, было временной мерой, уничтоженной якобы указом 8 авг. 1762 г. В

Во-вторых, дворянство — "особливой чин, посвященный к защищению и службе отечеству, единственно достойный заполнять правительственные места, должен иметь особое имущественное обеспечение, теснее связывающее его интересы с интересами родины, и для подготовки новых поколений на службе. Таким обеспечением должно быть право на исключительное владение деревнями. Если же разрешить покупку поместий купцам, то они бросят свои промыслы и, выбирая свои капиталы из торговли, станут жить с деревень, как дворяне, то есть фактически все выйдут из сословия. Дворяне же, не выдержав соперничества с капиталистами-купцами, исчезнут.

Таким образом, не станет двух сословий, отчего произойдет ущерб и для службы государевой, и для промышленности, и для торговли.

После этих общих рассуждений, во втором разделении, ЩЕРБАТОВ по трем пунктам возражает Панину.

Панин указывал на то, что

1) обращение земель только между дворянами ограничивает права дворянства. ЩЕРБАТОВ возражал, что всякий закон "есть неволя», но "неволя на пороки, а не на добродетель», и в обращении земель исключительно среди дворян видит возможность материально обеспечить лиц этого сословия, по несчастию или по своей вине впадающих в бедность.

2) Панин, ссылаясь на пример Пруссии, боялся, что ограничение прав продажи земель понизит цену на них до того, что дворяне будут принуждены "по пяти рублев душу продавать». Для ЩЕРБАТОВА пример Пруссии не убедителен и опыт нашего прошлого кажется более важным: в России цена на дворянские земли не падала и зависело это "от действительной полезности» деревень; наоборот, даже доходность их возрастала, хотя они переходили лишь в дворянские руки. Наконец, по третьему пункту, указанному Паниным: опасение, что, пользуясь дешевизной земель, одно лицо может скупать целые уезды "и почти тираном у чинится», — Щербатов высказал недоумение, почему можно бояться такого тирана—дворянина более, нежели купца, раз такая тирания возможна.

В противоположность мнению Панина, ЩЕРБАТОВ считает, что с разрешением скупки земель разным сословиям именно купцы, собрав большие капиталы, станут такими тиранами. Частичные ограничения прав сословий не помогут. Положение крестьян, подчиненных многим сословиям, станет еще тяжелее и бунты их умножатся.

Наконец, в третьем разделении ЩЕРБАТОВ утверждает, что включение пункта "о дворянских деревнях» в наказ депутату для внесения его в комиссию было "напрасно и неправильно».

Убеждения, которые так определенно и сильно выражены в наказе и "размышлении», легли и в основание деятельности ЩЕРБАТОВА в Большой комиссии.

Он сразу выделился среди массы депутатов, и благодаря своему уму, начитанности, энергии, и благодаря вполне определенной защите сословных интересов. ЩЕРБАТОВ признавал возможным заступиться за дворянских депутатов даже в таких случаях, когда их поведение бывало не только сомнительно, но и прямо таки предосудительно, напр, в деле Глазова. Поведение самого ЩЕРБАТОВА в комиссии было всегда исполнено уважения и к собранию, и к самому себе: в его речах никогда не встречается резких или грубых выражений и даже в тех случаях, когда вопрос, о котором он говорил, сильно его волновал и злил; его язык, порой язвителен, все же сдержан и корректен.

Большинство выступлений ЩЕРБАТОВА касается вопросов о правах сословий: дворянского, купеческого и крестьянского; о владении землями и крестьянами; о фабриках и торговле. Вопрос о дворянстве занимал в комиссии очень видное место, так как родовая русская аристократия была навсегда сбита со своей позиции Петровской табелью о рангах, но, на желая признать этого, поднимала в комиссии, где была довольна многочисленна, тщетную агитацию для придания родовому началу никогда небывалого значения в управлении государственном.

Конечно, первым лицом в этом деле был Щербатов.

Отлично понимая просветительное значение деятельности Петра Великого, князь ЩЕРБАТОВ предполагал, что к 1767 г. многие его мероприятия уже не только утратили свой смысл и значение, но являлись прямо таки вредными. К числу таких он относил все законодательные акты Петра Великого о дворянстве, ЩЕРБАТОВ объяснял их желанием привлечь дворянство к службе, что якобы в царствование Екатерины Великой, уже не нужно, так как ныне "российское дворянство, по единой любви к отечеству и славе и по усердно к своим монархам, достаточно наклонно и к службе, и к наукам.

А если не нужно привлекать новых лиц к службе, довольствуясь наличным дворянством, нужно уничтожить закон о даровании дворянства по чину, — к этому и сводились стремления группы депутатов, застрельщиком которой явился ЩЕРБАТОВ.

В заседали комиссии 11-го сентября маршал объявил, что частная комиссия о рассмотрении родов государственных жителей уже составлена, и предложил собранию начать чтение законов о правах благородных. Чтение это заняло пять заседаний и вызвало очень оживленные прения.

11-го сентября были прочтены Петровские указы 1721 и 1722 г.г., пункты табели о рангах и герольдмейстерской инструкции, касающиеся прав дворянства, и ЩЕРБАТОВ в следущем заседании 12 сентября подал свой голос относительно их.

Объяснив, как выше указано, происхождение и устарелость Петровских законов, ЩЕРБАТОВ дал краткий исторический очерк происхождения дворянства, осветив его по-своему, с ссылками на Августина, М. Т. Варрона, Пуффендорфа и на наказ императрицы.

Смысл речи этой был тот, что чин дворянства давать не может, так как для этого нужен особый акт пожалования монарха. Голос ЩЕРБАТОВА нашел многих сторонников среди старого дворянства, но нашлись представители таких классов населения, в службе которых государство очень нуждалось и которых нужно было выделить из массы населения.

13-го сентября депутат города Енисейска Степан Самойлов в противодействие мнению ЩЕРБАТОВА подал предложение сравнять с российскими дворянами сибирских дворян и детей боярских, которым комплект и жалование определены указом 1725 года. Возражение Самойлову ЩЕРБАТОВ начал с краткого исторического очерка заселения Сибири казаками, затем ссыльными, купцами, беглыми, оттеняя низкородность этих элементов и ту мысль, что не видно, "чтобы туда кто из дворян, для заведения шляхетства там, посылан был». ЩЕРБАТОВ указывает, что "сибирский дворянин» — личный чин, а не состояние, и не видит даже оснований для возведения их в звание русских дворян.

Ссылку Самойлова на заслуги сибиряков в деле завоевания и устройства их страны ЩЕРБАТОВ считаешь незаслуживающей уважения, так как, во-первых, храбрость воинов есть их долг, а не заслуга, а во-вторых, "сии храбрые воины, покорившие Сибирь, не сами собою-то чинили, но под предводительством дворян, которые тогда награждения получили от милости монархов».

ЩЕРБАТОВ соглашался, пожалуй, на учреждение в Сибири "дворянского корпуса», который мог бы быть сравнен с правами российского лишь в пределах Сибири.

Крепостными он можешь владеть, но лишь родом из сибирских иноплеменников, а отнюдь не россиян.

В Европейской России сибирские дворяне могли пользоваться правами "вышней степени средних людей». В том же заседании 17-го сентября ЩЕРБАТОВ высказался еще по одному вопросу, касающемуся дворянства, ] 3-го сентября во время чтения герольдмейстерской инструкции 1722 г. ЩЕРБАТОВ нашел случай подать свое предложение по вопросу о составлении и пополнении списков дворян, родословных книг, герольдовых и дворянских собраний. В течение времени с 11-го сентября вопрос о правах дворян разрастался, и прения становились оживленнее и горячее: сторонники старого и нового дворянства отчетливее сгруппировались и высказались.

В числе защитников Петровского законодательства о дворянах оказались депутаты малороссийского и новороссийского дворянства, казачьих войск, городов и однодворцев. Миргородский и Полтавский депутат от шляхетства Н. Мотонис высказал убеждение, что "всякое поколение дворян имело и имеет свое начало, с тем только различием, что одно получило его ранее, другое позднее». Уже такие мысли должны были быть совсем не по душе ЩЕРБАТОВУ. 21-го сентября ему пришлось выслушать мнение, которое еще сильнее его взволновало. Депутат Днепровского пикерного полка Яков Козельский, отстаивая постановления Петра Великого о даровании дворянства за службу по чину, высказал, между прочим, мнение: "что достоинство это получило начало от самых незнатных фамилий»... Итак, ежели предки Российских дворян начало своего достоинства получили чрез награждение по своим заслугам, за верность и добродетель, а не по знатности рода, то потомки их не должны бы умалять и презирать офицерские чины». Конечно, выслушав это заявление, ЩЕРБАТОВ немедленно начал возражать. Не ожидая следующего заседания, в котором обычно подавался и читался писанный депутатом "голос», ЩЕРБАТОВ с разрешения маршала сказал речь, которую и "говорил и окончил с крайним движением духа, что по произношению его голоса приметить было можно».

Речь, произнесенная с таким подъемом, произвела огромное впечатление, и едва ЩЕРБАТОВ окончил говорить, как около ста депутатов заявило свое согласие с ним. Этим эффектным заявлением и окончилось участие ЩЕРБАТОВ в прениях о правах дворян в Большой комиссии 1767 г. и 25 сентября началось чтение законов о "о купечестве», закончившееся 19-го ноября и тоже сопровождавшееся дебатами, в которых ЩЕРБАТОВ принял живое участие.

Уже в наказе он враждебно высказывался о купечестве и в нем видел опасного соперника в деле экономического процветания дворянства. В прениях эта неприязнь выразилась еще яснее.

Впервые ЩЕРБАТОВ высказался 2-го октября по вопросу об истребовании долгов с иностранных купцов русскими и обратно,

и в том же заседании выслушал мнение, депутата Рыбной слободы (Рыбинска) Алексея Попова, в котором усмотрел как раз те тенденции, которые дали ему повод писать в наказе в враждебном для купцов смысле. Попов был из числа тех представителей купеческого класса, которые имели притязания на исключительное право заниматься торговлею, держать фабрики и заводы, а для них покупать земли с крепостными и во всех делах (кроме важнейших государственных) судиться в городовых и слободских магистратах и ратушах. Он был против участия дворян в фабричной промышленности и крестьян в торговле.

Заявление Попова было принято очень сочувственно, и до 70 депутатов выразили согласие с его мнениями.

8-го октября против Попова выступил Щербатов с самым желчным и ядовитым из всех поданных им "голосов». Интересное в этом смысле по содержанию предложение ЩЕРБАТОВА является развитием и повторением тех мыслей о дворянстве и купечестве, о которых говорилось выше уже не раз. Следует лишь отметить, что в нем ЩЕРБАТОВ обрушился на невежество и леность наших купцов, особенно в деле заграничной торговли, которая де вся в руках иноземцев, и в области использования природных богатств севера: китоловного промысла, добычи трески и т. п., которые тоже были захвачены голландцами и немцами.

11-го октября депутат Елецкой провинции М. Давыдов высказал мнение о возможности удовлетворить требование купечества владеть крепостными дворовыми людьми, и ЩЕРБАТОВ, видя, что его "голос», сказанный 8-го октября, оказался недостаточно убедительным, произнес 15-го октября одну из своих самых блестящих речей, даже в чтении производящую впечатление сильного подъема, полную чувства и ума.

Восставая против продажи крестьян без земли, он, между прочим, сказал и следующие гуманные слова, достойные современника Радищева:

"Воззрим на человечество и устыдимся и о помышлении одном, чтобы дойти до такой суровости, чтобы равноестественных нам сравнять со скотами и по одиночке продавать». "Мы—люди и подвластные нам крестьяне суть подобные нам; разность случаев света возвела нас властвовать теми, однако не должны мы забывать, что и те суть равное создание нам. Но будет ли тогда сие сходствовать с таковым неоспоримым правилом, когда кто господин для единого своего прибытку возьмет от родителей и родственников и от дому мужеска или женска полу кого, равно как скотину продаст его другому! Какое сердце не тронется на истекающие слезы несчастного проданного... От единого изображения вся кровь во мне леденеет». ЩЕРБАТОВ убежден, что комиссия узаконит запрещение продавать людей без земли и по одиночке, и далее, переходя от доказательно-моральной негодности предложения к его материальному вреду, выражает опасение, что невольничий труд обезземеленных крестьян подавить труд свободных, но обедневших мещан и приведет их к рабству, гибельному для интересов государства. Заслуживает внимания, что с этой замечательной речью согласились очень немногие депутаты от дворян Воронежской губ. и три депутата от дворян Белгородской и Казанской.

Быть может, содержание этой речи, высокое с принципиальной точки зрения, многими депутатами переводилось в условия обычной русской жизни и понималось в том смысле, что крестьянам плохо живется у купцов, а хорошо у дворян.

12-го октября, по крайней мере, такое впечатление могло очень укрепиться у слушателей ЩЕРБАТОВА. Депутат города Серпейска Родион Глинков, отстаивал исключительное право купечества на владение фабриками и указывал на ту пользу, которую извлекает окрестное население от промышленного заведения, устроенного купцом, сопоставляя эту выгоду с тягостными условиями, в которых оказывается крепостное население имения, где заводить подобную же фабрику помещик. 18-го октября ЩЕРБАТОВ возражал Р. Глинкову и нарисовал картину действительных, якобы, отношений дворян-помещиков к их рабочим — крепостным. Картина получилась такой идеализированной и подкрашенной, какую только мог создать человек ХVIII в., верящий в действительность Аркадии и её пастушков; но если откинуть эту часть возражения, в остальном оно сообщает много ценного по вопросу о фабриках XVIII ст.

Таковы главные "голоса» ЩЕРБАТОВ в Большой комиссии 1767 г., но, кроме них, 7 ноября, он внес предложение относительно учреждения в России торжков и ярмарок и 19 ноября (внесенное от имени Л. Нарышкина, но составленное ЩЕРБАТОВЫМ) — "О способах лечить крестьян».

Деятельность ЩЕРБАТОВА в Большой комиссии не ограничилась обсуждением выше указанных вопросов: с конца сентября он состоял членом комиссии о среднем роде жителей в Российской империи. 25 сентября частная комиссия о разборе родов государственных жителей заявила Дирекционной о необходимости учреждения комиссии о среднем роде людей. В состав её вошли члены по выбору Большой комиссии и по назначению.

Последних было два: по предложению генерал-прокурора — кн. ЩЕРБАТОВА и по предложению маршала — М. Степанов.

По постановлению комиссии, Щербатов составил "В Дирекционную комиссию о сочинении проекта Нового Уложения от частной комиссии о среднем роде жителей Российской империи» план разбора родов жителей.

К среднему роду людей ЩЕРБАТОВ относил тех:

1) которые в науках и художествах упражняются,

2) торгующих и

3) которые мещанскими промыслами пользуются.

К этому классу ЩЕРБАТОВ относил восемь "степеней» населения:

1) белое духовенство,

2) ученых,

3) художников,

4) купцов,

5) ремесленников,

6) приказных,

7) разночинцев и

8) освобожденных.

Далее подробнее перечисляются классы населения и разъясняется, кто к какому роду относится.

6-го ноября план этого проекта был передан ЩЕРБАТОВЫМ в комиссию, а 26 июля 1768 г. был готовь и самый проект. С 26 июля по 16 октября 1768 г. к рассмотрению его приступила и комиссия о родах государственных жителей; затем были привлечены к этому делу члены некоторых коллегий и канцелярий, и даже члены комиссии ходили в присутствие Синода и приглашали в свои заседания членов Академии Наук, Художеств, Берг, Мануфактур, Адмиралтейской и Военной коллегии.

Однако, далеко не все предложения проекта были приняты. ЩЕРБАТОВ с ноября 1768 по 12 февраля 1769 г. заново переработал проект и 17 февраля внес на новое рассмотрение комиссии, но ни первый, ни второй "апробации не имели».

С переходом заседаний комиссии в 1768 г. в Петербург и получением ЩЕРБАТОВЫМ новых обязанностей, о которых будет сказано ниже, его участие в ходе дел комиссии уменьшается, но не прекращается.

5 мая 1768 г. депутат от дворянства Козловского уезда Григорий Коробьин внес в Большую комиссию "примечание» на читанные в апрельском заседании законы о беглых. "Примечание» это проникнуто сочувствием к несчастному положению крестьян у плохих помещиков. Бегство крестьян Коробьин объясняешь худыми поступками землевладельцев: он указывал, на тяжкие поборы, доходящие до того, что "увидев своего крестьянина, трудами рук своих стяжавшего малый себе достаток, лишают вдруг всех плодов его старания». Коробьин предлагал обуздать неограниченную власть помещика над имениями крестьянина так, чтобы ему нельзя было брат более предписанного законом. Заявление Коробьина вызвало много очень оживленных прений. В числе лиц, возражавших ему 22 мая, подал свой голос и ЩЕРБАТОВ. Отказываясь от оправдания бесчеловечных помещиков, изнуряющих поборами крестьян, ЩЕРБАТОВ не согласен с объяснением явления крестьянских побегов, даваемым Коробьиным.

По мнению ЩЕРБАТОВ, крестьяне бегут:

1) из неплодородных областей в плодороднейшие,

2) из местностей густо населенных в менее населенные,

3) от рекрутских наборов и

4) от "непостоянства, обленчивости и худых нравов самих крестьян».

Затем ЩЕРБАТОВ переходит к мерам, предложенным Коробьиным для улучшения положения крестьян: "ограничить власть помещиков в доходах» и "дать некоторую собственность крестьянами. В этих пунктах ЩЕРБАТОВ дает полную волю своему красноречию. Он выступает здесь со всем арсеналом своей учености и для доказательства правильности русской системы сбора государственных доходов и связи между помещиками и их подданными ссылается даже на "известного всему свету мудрыми своими правилами для законодательства г. Монтескье в труде своем "О разуме законов». Особенно же обрушивается он на Коробьина за приписанное ему (неправильно) мнение наделить крестьян землей, отобранной от помещиков.

ЩЕРБАТОВ уверяет, что это совершенно невозможно. Все земли давно розданы дворянам, которые "их пролитою кровью заслужили» и налогами едва ли не всю цену в государственную казну внесли... Отнять эти приобретенные таким путем земли нельзя, и ЩЕРБАТОВ восклицает: "Нет, и изображение сего довольно, мню, самого неправосудного в у нас приводит»!

Наконец, ЩЕРБАТОВ доказывает, что, помимо несправедливости наделения крестьян землей в собственность и не выгодно, так как крестьяне быстро обеднеют, распродадут своя участки, это приведет их лишь к окончательному обезземелению. Для преследования же жестоких помещиков ЩЕРБАТОВ предлагал учредить комиссаров и поручить наблюдения над крестьянами и помещиками дворянским собраниям. Кроме этого в высшей степени интересного мнения, в 1768 г. ЩЕРБАТОВ подал еще шесть по поводу "Проекта правам благородных», составленного частною к комиссиею "О государственных родах» и по поводу примечаний, сделанных к нему Дирекционной комиссией.

Этим исчерпывается участие ЩЕРБАТОВА в комиссии по составлению проекта Нового Уложения.

ЩЕРБАТОВ заявил себя в ней человеком убежденным И умным. Конечно, взгляды, которые он отстаивал, были узки, даже и для того времени — отсталые, но те, правда, редкие случаи, когда ЩЕРБАТОВ умел стать выше их, показывают нам, что за дворянской идеологией у ЩЕРБАТОВА скрывалось доброе отзывчивое сердце и ясное понимание народных страданий.

Наконец, нужно признать, что убеждения ЩЕРБАТОВ сложились у него помимо понятий выгоды: он действительно верил тому, что говорил о дворянстве и, ставя прямо в лицо представителям других сословий вопрос: "Скажите, почтенные депутаты, скажите, вы слыхали от отцев своих, коликия заслуги корпус дворянскии всей России оказал?» — твердо верил, что никто не сможет сказать: "нет!» ЩЕРБАТОВ не колебался в том, что "величество государств французского и гишпанского есть основано на знатных родах», и в том, что, "где есть дворяне, тут есть им подданные, тут есть земледелие и мануфактуры и, следственно, богатство; a где есть богатство, тут есть науки и художества». Для доказательства своих мыслей, он едва ли не единственный во всем собрании Большой комиссии мог пользоваться историческими данными и, часто безбожно их искажая (роль старого дворянства в смуту), подтверждал свои слова, не встречая заслуженного отпора.

Много ему помогало сравнительно хорошее знание России, даже её статистики, и общее образование, начитанность в западно-европейской исторической и философской литературе и несомненное красноречие, которое чувствуется даже в напечатанных его речах.

Однако в комиссии у него было много противников, и принципиальных, и личных врагов. В числе их особенно зловредным казался ЩЕРБАТОВУ гр. А. П. Шувалов, о котором он писал: "директор дневной записки господин граф Шувалов, достойный отцу своему, ни одного журнала без страсти не делал, и либо на персону или на дело взирая, те, которые ему угодны были, всячески украшал, прочие же тщался портить елико возможно».

В связи с участием Щербатова в заседаниях Большой комиссии стоит и выступление его в качестве официального, до некоторой степени, историка России. За составление её он принялся, должно быть, с 1762 г. по выходе в отставку, задолго до 1767 г., к какому времени, по словам самого ЩЕРБАТОВА, первый том его сочинения был написан и окончательно обработан.

Судя по тому значению, которое придавал ЩЕРБАТОВ, при написании им 1-го тома, не раз упоминаемой им универсальной истории, изданной в Лондоне, именно она натолкнула его на составление очерка древнейшей истории России, а переводы ЩЕРБАТОВА из этой универсальной истории встречались уже в 1759 г. в "Сочинениях и переводах».

К этим же годам относится и сближение ЩЕРБАТОВА с историком Миллером, о котором сам ЩЕРБАТОВ упоминает в предисловии к своему труду: "я должен признаться, что он (Миллер) не только мне вложил охоту к познанию истории отечества моего, но, увидя мое прилежание, и побудил меня к сочинению оной».

ЩЕРБАТОВ отдавал себе отчет в громадности и трудности задачи, за которую брался и сознавал, что "ест-ли и во всякой истории, а паче о древних временах, обретаются многие трудности, то можно сказать, что российская история толь ими преизнаполнена, что когда не можно почесть за невозможное дело, то, по крайней мере, конечно, за весьма трудное, какое обстоятельное известие о древнем состоянии истории Российской дать».

Для ЩЕРБАТОВА, помимо трудностей, лежащих в самом существе дела, в роде недостаточности, и отрывочности сведений, были и другие препятствия: он не знал многих языков, на которых были составлены сочинения, касающиеся древнейшей России: языков "ученых», греческого, арабского, еврейского. Еще важнее то обстоятельство, что ЩЕРБАТОВ совершенно не был подготовлен к научным работам вообще, а к историческим в частности; совершенно не знал вспомогательных исторических дисциплин: исторической географии и этнографии, плохо читал древние рукописи, многого в них не понимал, и не имел какого бы то ни было исторического взгляда, что мешало ему разбираться в событиях прошлого, отличать главное от второстепенного, важное от ничтожного, а порой даже затемняло и несложные события.

Щербатов не оценил своей неподготовленности и сразу принялся писать и издавать историю, учась делу при самом производстве его.

Вследствие этого первые тома "Истории Российской» вышли крайне неудачными и испортили навсегда впечатление огромного и ценного труда ЩЕРБАТОВА.

Рукописный сырой материал, которым владел ЩЕРБАТОВ, был очень значителен и велик.

Сам ЩЕРБАТОВ обладал большой рукописной библиотекой, в которой находились такие замечательные памятники нашей старины, как "Изборник Святослава» 1076 г.; было много, касающегося истории: двадцать списков летописей, несколько степенных книг и т. п. Много списков различных редких книг получал ЩЕРБАТОВ от Миллера: так в 1766 г. он получил "Нестора», но особенно богатые материалы получил он благодаря вниманию к нему Екатерины Великой и участию её к его труду. Началось оно, по всей вероятности, весной 1767 г., благодаря рекомендации Миллера (к которому императрица относилась тогда очень милостиво), вследствие того значения, которое имел ЩЕРБАТОВ в комиссии, и наконец, по желанию самой императрицы видеть историю России, написанной сведущим и способным к тому лицом. По словам ЩЕРБАТОВА, Екатерина Великая, "желающая обновить память древних деяний в России и прежним её государем, коих дела в мраке забвения пребывали, яко новую жизнь дать, — соизволила мне (ЩЕРБАТОВУ) повелеть из собранных книгохранилищ Патриаршей и Типографской, где такие древние списки обретаются для сочинения сей истории, потребные книги брать».

Благодаря милостивому отношению к нему императрицы, в 1768 г. ЩЕРБАТОВ вновь зачислился на службу, теперь уже более отвечающую его наклонностям — гражданскую в комиссию о коммерции. В 1771 г. ЩЕРБАТОВ был сделан герольдмейстером, а в 1773 г. пожалован камергером.

Но особенное значение имело для ЩЕРБАТОВА покровительство Екатерины в смысле разрешения пользоваться архивами.

В 1768 г. он получил поручение от императрицы разобрать архив кабинета Петра Великого и деятельно принялся за его выполнение: все бумаги, хранящиеся в нем, он разделил на две группы.

Первая группа состоять из 67 фолиантов, — это материалы для истории Петра I, собранные при его жизни.

Вторая — собственноручные бумаги императора.

Знакомство с этим архивом дало ЩЕРБАТОВУ возможность издать впоследствии ряд очень ценных памятников петровской эпохи. Вряд ли удалось бы ЩЕРБАТОВ и добраться до пользования архивами, если бы в этом ему не помогла императрица. По крайней мере, когда он дошел до мысли о необходимости привлечения к своему труду архивного материала и написал об этом в июне 1769 г. Миллеру, то получил и от последнего очень уклончивое письмо, и только в январе 1770 г. после формального приказания императрицы добился j того, что Миллер стал выдавать ему копии нужных документов из архива Иностранной Коллегии, якобы для нужд самой Екатерины II. Когда же ЩЕРБАТОВУ понадобилось для составления IV тома его истории чтение подлинных дел архива, он снова натолкнулся на противодействие Миллера, и в декабре 1775 г. потребовался новый указ о ЩЕРБАТОВЕ, разрешавший ему пользоваться на дому подлинными актами и книгами архива.

К сожалению, к 1768 г. первые томы "Истории России» были ЩЕРБАТОВЫМ уже окончательно обработаны.

Для составления их из рукописного материала ЩЕРБАТОВ первоначально воспользовался восемью "Летописцами», "коих почитают быть списками и продолжениями летописи преподобного Нестора», и несколькими "Степенными книгами». Сопоставляя эти источники с теми, которые принадлежали лично ему, и теми, которые ЩЕРБАТОВ получал от Миллера, он и приступил к работе: в приемах её он решил следовать "ученому господину Гюму» (Юму), считая, что "обыкновеннейшая связь в повествованиях есть та, которая происходить от притчин и действий. С сею помощью наш историк изображает последствие деяний в их естественном порядке, восходить до тайных притчин и до притчин сокровенных и выводить наиотдаленнейшие следствия». Этот прием ЩЕРБАТОВ понял довольно поверхностно и та "притчинность», с которой приходится встречаться в его истории, часто скорее удивляет читателя, чем уясняет ему смысл и происхождение события. Верный, в некоторых случаях, сын своего века, ЩЕРБАТОВ был рационалист и творцом истории считал человеческую личность, a события прошлого объяснял сознательной деятельностью её, игрой страстей, происками, обманами "вождей» человечества. В понимании ЩЕРБАТОВА объяснить историческое явление — значило свести его к психологическому обоснованию, причем наиболее вероятной признавалась личная выгода, своекорыстное побуждение или в лучшем случае стремление к общей пользе, "славолюбие, или собственное какое пристрастие государей». Приступив к работе с вышеуказанными приемами и материалами, ЩЕРБАТОВ среди массы разнообразные занятий составил, отпечатал и выпустил в продажу в Петербурге в 1770 г. первую книгу "Истории Российской с древнейших времен»; за ней через год появилась вторая, а затем после трехлетнего перерыва и остальные, в такой последовательности: III — 1774 г.; IV, ч. 1 — 1781 г., ч. 2 — 1783 г., ч. 3 — 1784 г.; V, ч. 1 — 1786 г., ч. 2 — 1789 г.; VI, ч. 1 и 2; VII, ч. 1 и 2 — 1790 г.; VII, ч. 3 — 1791 г.

Все эти книги ЩЕРБАТОВ разделил на 15 томов и довел свое повествование до смерти Василия Шуйского в 1610 году.

При составлении этого труда он часто пользовался советами и указаниями Миллера, впрочем, не всегда благожелательными и своевременными, и помощью Екатерины. Она поощряла ЩЕРБАТОВF в поисках материалов и помогала ему и своим влиянием и деньгами.

В 1782 — 83 г.г. она чрез посредство наших дипломатов приказала списать для ЩЕРБАТОВА в Итальянских архивах памятники, имеющие отношение к истории смутного времени, и выписала их в Россию, на что потратила несколько сотен червонцев. ЩЕРБАТОВУ же собственноручно она передала бумаги, имеющие отношение к Пугачевскому бунту, и для него же повелела Сибирскому начальству пересылать материалы, относящиеся до истории этого края.

История Российская была встречена современниками очень неприветливо: ее считали и сухой, и скучной, и преисполненной ошибок, и плохо продуманной. Часть этих обвинений объясняется теми требованиями, которые предъявлялись к истории читателями ХVIII в., часть была несправедлива и в свое время, несправедлива и теперь. Большинство просвещенной публики ХVIII в. искали в истории красноречия, яркого образного рассказа, картинности, хотя бы в ущерб содержанию: этого у ЩЕРБАТОВА было мало, вернее не было совсем; другие искали "занимательности», драматизма и тоже не находили; третьи смотрели на историю, как на нравоучение, как на средство исправить нравы. Последних история ЩЕРБАТОВА могла бы удовлетворить, но их отталкивала серьезность и шероховатость изложения, — словом история ЩЕРБАТОВА была написана не для большого круга читателей. Еще строже было принято сочинение ЩЕРБАТОВА тогдашней ученой критикой в лице Болтина (см. его биографию), который отнесся к труду ЩЕРБАТОВ с пренебрежением и считал его причиной многих ошибок Левека и Леклерка. Задетый Болтиным, ЩЕРБАТОВ в 1789 г. издал в Москве "Письмо кн. Щербатова, сочинителя российской истории к одному его приятелю в оправдание на некоторые сокрытыя и явныя охуления, учиненные его истории от господина генерал-майора Болтина, творца примечаний на историю древния и нынешния России г. Леклерка».

В этом письме ЩЕРБАТОВ подробно объясняет те сочинения, которыми он пользовался при составлении первых томов своей истории, И объясняет неполноту своих сведений незнанием "ученых языков» и слабой разработкой сырых материалов, относящихся к русской истории его предшественниками, особенно Татищевым. Последнего ЩЕРБАТОВ не желает охулять, но считает слишком доверчивым к источникам, в частности к Иоакимовскому летописцу.

ЩЕРБАТОВ отказывается защищать Леклерка, труд которого вызвал в нем негодование, но считает нужным оправдаться от обвинений Болтина, указывает источники, из которых черпал свои сведения, часто противопологая ИХ Татищеву и объясняя причины своих выводов. ЩЕРБАТОВ заключает свое "письмо» словами Болтина: "недостает поныне у нас полной хорошей истории не по недостатку к тому припасов, но по недостатку искусного художника, который бы умел те припасы разобрать, очистить, связать, образовать, расположить и украсить». Этот упрек ЩЕРБАТОВ принимает "разделяя его вместе с господами Ломоносовым и Татищевым».

В том же 1789 г. Болтин дал "ответ» на письмо ЩЕРБАТОВА, который, в свою очередь, нарушив обещание, данное в "письме», написал обширный труд "Примечаний на ответ господина генерал-майора Болтина на письмо князя Щербатова, сочинителя Российской Истории, содержащие в себе любопытные и полезные сведения для любителей Российской истории, також истинные оправдания и прямые доказательства против его возражений критики и охулений».

Изданы были эти "Примечания уже после смерти ЩЕРБАТОВА анонимно в Москве в 1792 году.

В этой полемике все преимущества были на стороне Болтина, и современники ЩЕРБАТОВА считали его побежденным, но чем больше научная критика наследует "Историю России», тем с большим уважением относится к составителю её. Конечно, её недостатки были очень велики, но и достоинства, незамеченные современниками, делают ее ценной и много значащей в развитии нашей науки. Погрешности, указанный Болтиным и признаваемые до сих пор существенными, сводятся к путанице исторических и географических имен, доходящей до смешения народа "сосолы» с словом "соль» и Литвы с Польшей; к незнанию летописного языка и неуменью выбирать из летописи существенное. Часть этих обвинений ЩЕРБАТОВ признал правильными, И действительно ему было трудно разобраться в вопросах пашей начальной истории, пользуясь теми сочинениями, которые он перечисляет в своем "письме». Кроме Лондонской "Универсальной истории», у него была "История Годунова» Гинье, "Краткое руководство к древней географии Ивана Стофенгогена», изданное в СПБ. в 1753 г., и рукописное, очень поврежденное, "Введение в историю» Татищева, материал, но признанию ЩЕРБАТОВА очень скудный для вопросов такой сложности, как разбираемые им. Мало того, ЩЕРБАТОВУ приходилось работать почти над непочатой почвой: его предшественники, не исключая и Татищева, не могли служить для него ни в качестве руководства, ни в качестве пособия и, как всякое начало, его работа была с погрешностями новичка, неопытного в деле; масса материала его задавила: он успел его только просмотреть, но проверить И объяснить не мог. Более существенные недостатки истории ЩЕРБАТОВА вытекали из его общего взгляда на свою задачу. Он взялся за нее влекомый природной любовью к истории, интересом к прошлому родной страны, но в то же время повсюду просвечивает стремление ЩЕРБАТОВА обосновать на нем свои убеждения: отыскать национальную опору для борьбы с разрушительным космополитизмом, найти в истории тот идеал добрых нравов, который можно было бы противупоставить "повреждению их в современности», — вот это моральное искание в связи с рационалистическим прагматизмом истории в понимании и истолковании ЩЕРБАТОВА приводило его часто к самым плачевным ошибкам. Наиболее яркое объяснение покорения России монголами "духом неумеренной набожности» и сватовства византийского императора за семидесятилетнюю Ольгу: — "Мню, писал об этом ЩЕРБАТОВ, "что всего более воспламенилось сердце императора тем, что, взяв ее себе в жены, мнил наследством и всю пространную Россию иметь или, по крайней мере, заключить союз и дружбу с сыном Ольги Святославом». "Притчинность» ЩЕРБАТОВА часто неожиданна и почти всегда случайна. Плохи и его характеристики: они большею частью сухи и однолики. Но зато ЩЕРБАТОВ первый отметил некоторые особенности нашей истории, которые сделались, а отчасти и остаются ценными приобретениями науки: он первый указал на то, что в допетровский период нашей истории "усердие к вере и страх гнева Божия сочиняли главное умоначертание русского народа»; ему же принадлежит объяснение падения Новгорода, как следствие борьбы лучших людей с меньшими, которой воспользовалось московское правительство. Он же правильно указал на соотношение церковной и светской власти в древней Руси и на первые по пытки секуляризации монастырских земель и т. д.

Главная же заслуга исторического труда ЩЕРБАТОВ — это собрание им громадного исторического материала, который дал его последователям, а особенно Карамзину, возможность более полного и всестороннего рассказа о нашем прошлом и его освещения. ЩЕРБАТОВ написал уже не сводную летопись, a историю, правда робко, но, все же отделяя свой рассказ от рабского следования первоисточникам, и первый применяет к ним научные способы пользования: свой текст он подкрепляет ссылками на печатный издания и рукописи. ЩЕРБАТОВУ же первому принадлежит установление взгляда на сравнительную древность наших летописных сводов, и хотя и он верил в существование "первоначального Нестора», но его объяснение вариантов приближается к современному взгляду на это явление. ЩЕРБАТОВ же первый из русских историков сумел критически отнестись к таким памятникам, как труды кн. Курбского и Грозного и, наконец, что очень важно, показал все значение для разработки нашей истории рукописной литературы и архивного мате риала.

Так понимал свое значение и сам ЩЕРБАТОВ задавая себе вопрос: "Для чего же я с изнурением себя пишу?». ЩЕРБАТОВ отвечает так: "Вот, государь мой, мое оправдание. От юности моей считая, что каждый гражданину поелику сила его достигать может должен быть полезен отечеству своему, я в молодости моей, да и теперь не вижу достаточной "Истории России», предпринял ее писать, быв в отставке, более для собственного своего удовольствия, дабы чрез оную научиться, познать состояние России; даже как получа от благости Монаршей великие способы для продолжения сего труда, уже должность моя состояла благодарность мою Монархини и Отечеству напечатанием моего труда изъявить. Несть в ней красноречия; находится, может статься во многом темнота: инде излишняя долгота в рассказании приключений, инде и недостаток связи; но напротив того осмелюся сказать: украшена она справедливостью, точным последованием летописцев и редчайших писем из архива, повсюду видимым безпристрастием и довольною смелостью; а по самому сему, ест-ли кто после меня вздумает Российскую историю писать, то уповаю во многих случаях "История» моя ему будет вспомоществовать для сочинения изящнейшего труда и для сыскания нужных припасов». Таким писателем, какого ждал ЩЕРБАТОВ, и был Карамзин.

Приблизительно те же причины, которые помешали ЩЕРБАТОВУ выполнить все требования, предъявляемый к историку, мешали и его научно-издательской деятельности. Проникнув с разрешения императрицы в наши казенные книгохранилища и архивы, он нашел в числе бывших там рукописей много таких, которые имели общий интерес, как для историка, так и для археолога. Сохранность их однако, была очень плохая: случалось, что иные книги, лишенные переплета, или же почему либо не переплетенные, лежали там в виде пачек листов, часто совсем разрозненных. В таком именно виде нашел ЩЕРБАТОВА книгу, озаглавленную им "Царственный летописец». ЩЕРБАТОВ собрал разрозненные листы и постарался, насколько мог, расположить их в правильном порядке следования, найдя часть книги, относящуюся к 7042 — 7061 г. Затем, переплетя, "яко достойную книгу любопытства Её Императорского Величества, имел честь пред стопы её предложить и получил, потом повеление, дабы сию книгу напечатать». Однако труд этот не был выполнен ЩЕРБАТОВЫМ вполне удачно: он нашел далеко не все листы изданной им рукописи и даже найденное им расположил не в том порядке, как они должны на самом деле следовать. Новейший исследователь Царственной книги указывает, что эти недостатки произошли по небрежности ЩЕРБАТОВА, так как "при несколько большем внимании к разным пометам на рукописи мог бы в большинстве случаев избежать путаницы».

Издание эго было сделано в 1769 г. под заглавием "Царственная книга, то есть Летописец царствования царя Иоанна Васильевича от 7042 до 7061 г., напечатан с письменного, который сыскан в Москве в патриаршей библиотеке».

В 1770 г. ЩЕРБАТОВ выпустил "Журнал или подденную записку блаженные и вечнодостойные памяти государя императора Петра Великого с 1698 года даже до заключения Нейштадского мира, напечатан с обретающихся в кабинетном архиве списков, правленный собственною рукою Его Императорского Величества. Часть I в СПБ. 1770 г. Часть II, 1772 г.

В 1771 же году издана "Летопись о многих мятежах и о разорении Московского государства, от внутренних и внешних неприятелей и от прочих тогдашних времен многих случаев, по преставлении царя Иоанна Васильевича, а паче о междугосударствовании по кончине царя Феодора Иоанновича, и о учиненном исправлении книг в царствование благоверного государя царя Алексея Михайловича в 7163—1655 г. Собрано из древних тех времен описаниев в СПБ.».

Второе издание в Москве 1788 г. В 1772 г. вышло в свет "Царственный летописец, содержащий Российскую историю от 6621—1114 году, то есть от начала царствования Великого князя Владимира Всеволодовича Мономаха до 6980—1472 г., то есть до покорения Новгорода под власть Великого князя Василия Ивановича, после учиненного бунту в Новегороде происками Марфы посадницы и её детей, в СПБ.». Эту книгу ЩЕРБАТОВ выпустил с довольно обширным предисловием, подписанным буквами К. М. Щ., в котором указывает, что эта книга — часть большого целого, к которому он относить и изданную им в 1769 г. "Царственную книгу». Рецензия Н. И. Новикова в 1777 г. подтвердила это ошибочное соображение, И оно долго господствовало в нашей литературе. В этом же предисловии ЩЕРБАТОВ объясняет свою издательскую деятельность тем, что собрание материалов для дальнейших томов его истории задержало её печатание (II том 1771 г., III — 1774 г.), и в этот промежуток времени он почел за нужное "издавать в печать достойнейшие примечания российские летописцы». Однако материалов для этого у ЩЕРБАТОВА накопилось так много, что часть его он отдал Новикову для напечатания им в первых томах "Древней Российской Вивлиофики», начавшей выходить с 1778 г. В июньском томе её были напечатаны ярлыки ордынских царей митрополитам. Большая часть II-го тома была заполнена содержанием данных ЩЕРБАТОВE бумаг.

С 1774 г. ЩЕРБАТОВ печатал в "Вивлиофике» документы из патриаршей библиотеки. Во втором издании "Вивлиофики» (1788— 1790 г.г.) ЩЕРБАТОВ сообщил из своей "книгохранительницы» статейные списки, а затем и документы, преимущественно дипломатического содержания. Этими же архивными материалами пользовался ЩЕРБАТОВ и для различных статей исторического характера.

В 1776 г. он поместил в III книге "опыта трудов Вольного Российского собрания при Императорском Московском университете» статью "О древних чинах, бывших в России, и о должности каждого из них». В 1780— 1781 г.г. в "Академических Известиях» — "Опыт о древних Российских монетах», а в 1785 г. выпустил отдельным изданием в Москве "Краткое историческое повествование о начале родов князей российских, происходящих ошь Великого князя Рюрика». Занятия делами кабинета тоже доставили ему богатый материал, который он не успел обработать, а издал в 1774 г. единовременно с III томом своей "Истории». Это были: "Тетради записные всяким письмам и делам, кому что приказано и в котором числе от Его Императорского Величества Петра Великого 1704, 1705 и 1706 года с приложением примечания о службах тех людей, к которым сей государь писывал». Эта книга также снабжена обширным введением, озаглавленным: "К читателю», содержащим множество любопытных сведений о состоянии разных частей управления России при Екатерине II. В то время ЩЕРБАТОВ был еще горячим приверженцем императрицы и в этом предисловии превозносил её деятельность. В том же 1774 г. появилось: "Житие и славные дела Петра Великого самодержца всероссийского с предположением краткой географической И политической истории о Российском государстве. Первее на славенском языке изданное в Венеции, a ныне вновь с пополнением и исправлением, как самой истории, так и с приложением некоторых славено-сербских слов на российской с гравированными планами баталий и крепостей И на все великие действия медалями напечатано». T. I и II. СПБ. Третья книга, изданная в том же году, была: "Краткая повесть о бывших в России самозванцах», потребовавшая еще издания в 1778 и 1793 годах. Один перечень того, что было издано ЩЕРБАТОВЫМ, говорить ясно, как много было внесено им в оборот тех, кто интересовался историей: многие из выпущенных им книг и до сих пор являются единственным в своем роде источником, но, конечно, при пользовании ими не следует забывать, что в редакции их возможны большие промахи в роде указанных в Царственной книге, пли Летописце. Современники ЩЕРБАТОВА высоко ценили его издательскую деятельность: за ней следила и сама императрица, сносясь со ЩЕРБАТОВЫМ чрез посредство Козицкого. Ему ЩЕРБАТОВ должен был доносить, что он издает, в каком порядке и как идешь печатание. Чрез Козицкого же ЩЕРБАТОВ обращался к императрице и со своими просьбами; так, в мае 1773 года он просил Козицкого передать Екатерине Великой его, ЩЕРБАТОВА, письмо. В нем он обращается к "Монархине, соединяющей качества великого государя с качествами человеколюбивого философа», и объясняет ей свое тяжелое денежное положение. Он сознается, что обладает довольно крупным состоянием, но оно обременено долгами его родителей и его тестя и для поправления требовало от ЩЕРБАТОВА жизни в деревне. Но ЩЕРБАТОВ этот исход считаете невозможным, так как хочет служить в столице и там же воспитываете своих девятерых детей. ЩЕРБАТОВ видел и другой исход из своего положения — жить поскромнее, по "такое житие» он считал "несовместимым» с его достоинством и лишающим его возможности дать детям надлежащее воспитание. В виду всего этого ЩЕРБАТОВ просил у государыни помочь ему заплатить 40 тысячный долг, который его особенно тяготил. Просьба его, по докладу Козицкого, была милостиво принята, и ЩЕРБАТОВ был вызван в Царское Село, так как Екатерина Великая желала по поводу письма "в рассуждение состояния (ЩЕРБАТОВА), там прописанного, изъясниться и изволила сказать, что помочь Вам (ЩЕРБАТОВУ) всячески будете стараться». В то время и Екатерина II благожелательно относилась к ЩЕРБАТОВУ, и он высоко ценил качества государыни. Её отношение было хорошо известно ЩЕРБАТОВУ, и он даже указывал на него Миллеру: "Vous savez, писал ему ЩЕРБАТОВ в 1774 г., quelle confiance sa Majest? daigne avoir pour moi dans les mati?res, qui regardent les antiquit?s de Russie».

Однако добрые отношения между императрицей и ЩЕРБАТОВЫМ существовали недолго: оставаясь по внешности благожелательными, в сущности ни с одной, ни с другой стороны они таковыми не были. Императрица относилась без уважения к духовным дарованиям ЩЕРБАТОВА, и писала о нем в 1791 г. Сенак де Мельяну по поводу сочинения ЩЕРБАТОВА: "История князя Щербатова и скучна, и тяжеловата; голова его не была способна к этой работе. Историк Татищева совсем другое: это был ум человека государственного, ученого и знающего свое дело». У ЩЕРБАТОВА было много причин для недовольства императрицей и её деятельностью, как личного, так и принципиального характера: его обходили чинами и повышениями; правда, его в 1778 году назначили президентом Камер-коллегии, а в 1779 г. он был назначен в Сенате, он был награжден многими орденами до Св. Андрея Первозванного включительно и чинами — до действительного тайного советника, но все это приходило не тогда, когда ждал ЩЕРБАТОВ и не удовлетворяло его честолюбия, как это видно из его переписки с друзьями. Но еще важнее этого личного отношения к Екатерине Великой и её правительству принципиальное неодобрение ЩЕРБАТОВЫМ, вытекавшее из всего строя его мировоззрения и подкрепляемое всей его жизнью и деятельностью. Противоречие между тем, что думал ЩЕРБАТОВ, и тем, что он видел в России своего времени, и вызвало ряд статей публицистического характера, переходящих иногда прямо таки в резкий памфлет. Большинство этих статей сохранялось в частных архивах и впервые появилось в печати лишь в средине XIX века, когда в 1855 г. были "случайно найдены бумаги (ЩЕРБАТОВА), каким то чудом уцелевшие от пропажи и от сырости, частью уже повредившей их». С тех пор ЩЕРБАТОВ стал известен не только, как историк и издатель памятников, но и как публицист и как мемуарист. До нас дошло свыше тридцати произведений последних двух родов. Они касаются главным образом начертания идеального, по мнению ЩЕРБАТОВА, государственного и общественного строя, критики современного ему положения дел России, указания мер для поправления их и, наконец, оценки деятельности Петра Великого, приведшего Россию к тому состоянию, в котором она находилась при ЩЕРБАТОВЕ. Конечно, ряд статей посвящен вопросу о дворянстве, экономическом положении страны, но есть и статьи общего характера. Появлялись эти статьи, начиная с 1775 года, по вначале были такого-же характера и направления как "голоса» ЩЕРБАТОВА в комиссии. К этому периоду относятся важное в смысле выяснения развития исторического и научного мировоззрения ЩЕРБАТОВА сочинение "Статистика в рассуждении России» (1776—1777 г.г.) и "Размышление об ущербе торговли, происходящем выхождением великого числа купцов в дворяне и офицеры» (между 1781 и 1789 г.г.). Уже заглавие второго показывает, что в нем мы встретимся с теми же мыслями, которые так подробно развивал ЩЕРБАТОВ в комиссиях, но только подновленными и распространенными. Что же касается "Статистики», то это замечательное в своем роде произведете, почти первый опыте государствоведения в широком смысле этого слова. О таком сочинении говорил Шлецер и Бюшинг.

Следуя учению Айхенваля, ЩЕРБАТОВ включал в состав "Статистики» обзоры: "1) пространство, 2) границы, 3) плодородие, 4) многонародие, 5) веру, 6) правление, 7) силу, 8) доходы, 9) торговлю, 10) мануфактуры, 11) характер народный, 12) расположение к России разных народов Азиатских и Европейских, как прилегающих, так и отдаленных».

Это широко задуманное ЩЕРБАТОВЫМ произведение дошло до нас наполовину: оно обрывается на 6 отделе в главе о "магистрате».

После 1782 г. во взглядах ЩЕРБАТОВА на современное положение России происходит перемена, выразившаяся в статьях "Рассмотрение о пороках и самовластии Петра Великого» (около 1782 г., напечатана впервые в 1859 г.) и "Примерное времяисчислительное положение, во сколько бы лет при благополучнейших обстоятельствах могла Россия сама собою, без самовластия Петра Великого, дойти до того состояния, в каком она ныне есть в рассуждении просвещения и славы» (после 1782 г). В "Рассмотрении о пороках и самовластии Петра Великого» ЩЕРБАТОВ сначала говорит о вреде лести для государей, перечисляет благодеяния, оказанные Петром Первым России и утверждает, что имя Великого установилось за ним настолько справедливо, что со временем :забудут о Первом. Но и у Петра есть хулители, и ЩЕРБАТОВ намерен изъяснить истинные пороки Петра Великого, чтобы обессилить несправедливых хулителей: "Колико ни есть», пишет он, "мое почтение к тебе, но не затмить оно во мне справедливости, и я потщуся испросить у Клио то злотое перо, коим на наикрепчайших мраморах под позиданием истины оно дела монархов изображаешь.» Хулители Петра обвиняли его в непомерной строгости, в том, что он "любил казни и пролитие крови и, не разбирая ни роду, ни чинов, уподлял себя биением окружающих его; он сына своего смерти предал; он в любострастие и в роскошь ввергался; он самовластие до крайности распростирал».

Разбирая подробно все эти обвинения, ЩЕРБАТОВ объясняет большинство из них обстоятельствами и взглядами того времени, воспитанием и, наконец, порочностью, присущею решительно всем людям. Затем он переходит к рассмотрению того, что представляла из себя допетровская Русь, и указывает в ней: суеверие и исключительный национализм, замкнутость, господство местничества, общую боязнь преобразований слабость воинского строя, отвращение к знанию, отсутствие торговли и скудость государственных доходов. "При таковых обстоятельствах возможно-ль было льстить себя, яко некоторые ныне мудрствуют, чтобы Россия, хотя не толь скоро, однако бы не весьма поздно и не потерпев ущерба, ест-ли бы Петр Великий и не употребил самовластия, могла достигнуть не только до такого состояния, в каком ныне ее зрим, но и в вящее добротою». ЩЕРБАТОВ убежден, что этого пришлось бы ждать несколько столетий, но и то при условии постоянного благоприятствования просвещению со стороны государей и невмешательства соседей. Переходя к жестокости Петра, он в большинстве случаев оправдывает ее исторически (суд И казни стрельцов, пытка царевича Алексея), но отказывается одобрить расправу с царевной Софьей. Побои окружающих, ЩЕРБАТОВ объясняет как наследие битья бояр батогами при прежних царях. Любострастие Петра ЩЕРБАТОВ относит к личной особенности его и избытку сил. В окончательном выводе ЩЕРБАТОВ говорить о Петре, "что нужда заставляла его быть деспотом, но в сердце он имел расположение и, молено сказать, влиянное познание взаимственных обязательств Государя с подданными». В конце статьи он еще раз перечисляет все необыкновенные подвиги и дарования Петра и говорит, что исполняющей вес, что они делал, имеет право "употреблять самовластие», но, прибавляет ЩЕРБАТОВ, "кто все сие исполнить?», очевидно, намекая на то, что в современности он не видит никого, кто имел бы право на "самовластие». Вторая из указанных выше статей 1782 г., по содержанию очень близкая к "Рассмотрению о пороках», доказывает, что без реформы Петра Великого Россия могла бы достичь культурности Екатерининского времени лишь к 1892 г., да и то "считая, что в течение бы сего великого времени не было никакого помешательства, ни внутреннего, ни внешнего».

В 1783—1784 г. ЩЕРБАТОВ сочинил свой единственный роман — утопию "Путешествие в землю Офирскую г-на С. швецкого дворянина».

В нем ЩЕРБАТОВ, пользуясь той широтой формы, которую допускает роман, с особой определенностью и подробностью высказал все свои взгляды на наше прошлое и настоящее, а также и идеалы, которые только намечались или отчасти развивались в его предыдущих произведениях. В описании царства Офирского ЩЕРБАТОВ постоянно имеет в виду Россию — её строй. Это идеальная по понятию ЩЕРБАТОВА родина; устраненные офирцами, в разное время, недостатки—те же, что он указывал у нас в области государственного устройства и общественной жизни.

Царство Офирское — наследственная монархия со строй сословной организацией. К службе государства допускается только дворяне, а вельможами могут быть исключительно представители чиновной родовой аристократии: они "суть прямо правители государства», от них зависит "соделать счастливыми подчиненных им людей»; они имеют массу привилегий и поставлены особо и высоко над всей народной массой, которая и "чтит в первых добродетель, потом закон, a послецаря и вельмож». Кроме вельмож и дворян, в Офирской земле существуют еще строго разделенные между собой сословия: купцов, мещан, крестьян или рабов и военных; но их интересы принесены в жертву дворянству. Каждое сословие имеет круг своей деятельности, сообразно тому, как это указывал ЩЕРБАТОВ в заседаниях комиссии, имеет свои особые права и даже особую подготовку к жизни в сословных школах. Управление страной и её образованием сосредоточено в столице и носить все черты "полицейского» государственного строя, приближающегося к русскому, каким он был в ХVIII ст., но только с расширением нрав Сената, пополненного выборными от дворянства и обладающего правом протеста. Военные силы офирцев организованы в виде военных поселений, так что здесь ЩЕРБАТОВ предвосхищает идеалы Аракчеева и Клейнмихеля.

Образование преследует чисто практические цели и, вместо Закона Божия, литературы и философии, офирцы изучают два катехизиса: "нравственный и законный». Учащиеся тщательно ограждены от остального общества, и всякое их соприкосновение с ним внимательно наблюдается: даже в школу и из неё ученики отправляются "в сопровождена пожилого уже и почтенного человека». Религия и её-нравоучение изгонялись, их должны были заменить рассудочные предписания, доказывающие человеку справедливость и выгоду добродетели: получалось же на деле что то такое узкое, холодное и мелочное, с чем решительно не мирится наше чувство. Сообразно нравоучению поставлено в государстве ЩЕРБАТОВА и вероучение. Религия в нем преследует охранение порядка, спокойствия; она часть полиции и офирские священники—полицейские чиновники, вмешивающиеся даже в семейную жизнь членов идеального государства.

К этому же периоду (1782—1785 г.г.) относятся статьи: "О способах преподавания разные науки», "Размышления о дворянстве», "Примечания верного сына отечества на дворянские права на манифест», "Размышления о законодательстве вообще» и "О вотчинной коллегии».

С 1786 и по 1789 г. ЩЕРБАТОВЫМ написано его знаменитейшее произведение "О повреждении нравов в России». Критика, которой подверг ЩЕРБАТОВ указанные им явления, сильна и беспощадна, но то, что он указываете как средство для исцеления пороков России, не вызывало и не вызывает сочувствия. Его идеалы исходят и замыкаются аристократическими интересами. Для надлежащего понимания истинных причин "повреждения нравов» в России ему не доставало и проницательности ума, и широты взгляда, и даже знаний, хотя бы в области истории, так как иначе нельзя объяснить заявление ЩЕРБАТОВА, что появление взяточничества и злоупотребления он относит к пореформенной эпохе и т. д.

Таковы важнейшие публицистические произведения ЩЕРБАТОВА. Следует лишь назвать ряд статей по поводу турецких войн и еще те, в которых выражены подробнее некоторые из затронутых им раньше мыслей, или в которых он разъясняет то, что считает непонятным или недоказанным; таковы: "Проект о народном изучении» (образовании), "Письмо к приятелю в Пензу», "Прошение Москвы о забвении её», "Оправдание моих мыслей и часто с излишней смелостью изглаголанных слов», "Письмо к вельможам-правителям государства» (1787).

В 1768—89 г.г. ЩЕРБАТОВ пишет ряд трактатов нравственно-философского характера: "Размышление о смертной казни», "Разговор о бессмертии души», "Размышление о смертном часе» и "Размышление о самстве».

Но эта громадная литературная деятельность ЩЕРБАТОВА не мешала ему служить на государственной службе и даже выступать в качестве сторонника некоторых служебных преобразований. В качестве члена комиссии о коммерции он подал в 1774 г. свое "мнение по поводу рассуждения генерал-прокурора о поправлении баланса российской коммерции», и, как видно из дел архива Государственного Совета, такие мнения, начиная с 1772 г., были подаваемы им неоднократно.

К числу трудов ЩЕРБАТОВА в этой области следует отнести и статьи: "Рассуждение о нынешнем в 1787 г. почти повсеместном голоде в России, о способах оному помочь и впредь предупредить подобное же несчастье» и "Состояние России в рассуждении денег и хлеба в начале 1788 г. ври начале Турецкой войны».

В качестве герольдмейстера ЩЕРБАТОВ в 1774 г. составил "Примечания на инструкции герольдмейстеру, на проект наказа герольду наместничества и проект новой инструкции герольдмейстеру», a после 1775 г., по определению Сената, изобрел гербы для полковых знамен и вещей с их описанием.

Как сенатор, ЩЕРБАТОВ ничем особенным не выделялся.

Известно лишь его участие по ревизии совместно с Н. Масловым о состоянии губерний Владимирской, Ярославской и Костромской (1785 г.) и в суде над владимирским вице-губернатором кн. Ухтомским, уличенном во взятках при рекрутском наборе. ЩЕРБАТОВ и Маслов под председательством генерал-губернатора владимирского и костромского составили "отделенный от Сената комитет», исследовали дело и, приговорив Ухтомского, по лишении чинов и дворянства, сослать в Сибирь на бессрочную каторгу, препроводили все делопроизводство в Сенат.

Разносторонняя деятельность ЩЕРБАТОВА подвергалась много раз оценке современниками и отдаленными потомками как в целом, так и в частях, и если в суждениях о нем, как об историке и писателе, встречаются разногласия и противоречия, то в общей оценке его, как человека и общественного деятеля разномыслия не встречается: и враги, и сторонники признают за ЩЕРБАТОВЫМ ум, но ум узкий, не гибкий; видят в нем много талантов, но не нашедших применения в обстановке XVIII ст. в России.

Его несомненно склонная к живой общественной деятельности натура не находила удовлетворенья в глухой общественной неподвижности Екатерининского царствования; его публицистический талант не имел исхода, и большинство написанных им в этом роде статей увидали свет через полстолетия после его смерти. Но более всего отталкивало в ЩЕРБАТОВЕ и его и наших современников та преданность сословным интересам, тот классовый эгоизм, который является самой характерной чертой его "мировоззрения». Ее высмеивали еще Екатерининские сатирики: Новиков в "Трутне» писал "рецепт для г. Недоума»: "сей вельможа ежедневную имеет горячку величаться своею породою. Он производит свое поколение от начала вселенной, презирает всех тех, кои дворянства своего по крайней мере за пятьсот лет доказать не могут; а которые сделались дворянами за сто или меньше, с теми и говорить он гнушается. Тотчас начинаете трести его лихорадка, если кто пред ним вспомянете о мещанах или крестьянах. Он их в противность модного наречия ниже имени подлости удостоит, а как их назвать, того еще в пятьдесят лет бесплодной своей жизни не выдумал. Он желает, чтобы на всем земном шаре не было других тварей, кроме благородных, и чтобы простой народ совсем был истреблен; и о чем неоднократно подавал проекты, которые многими, ради хороших и отменных мыслей, были похваляемы».

Не менее насмешек вызывала и приверженность ЩЕРБАТОВА к допетровской Руси. Но если между современниками ЩЕРБАТОВА и наследователями его жизни и трудов есть согласие в оценке его личности и мировоззрений, то его нет в оценке его деятельности. При всей реакционности и узости ЩЕРБАТОВ современные нам исследователи отмечают в нем и стремление расширить кругозор свой и своих собратий. В ущерб развитию всей страны он отстаивает интересы дворянства и требует еще большего, чем было при Екатерине, закрепощения крестьян, но с другой стороны ЩЕРБАТОВ требует просвещения всех классов и особенно дворянского, указывая, что "уподление духа никогда не делает честных людей и есть ужасно и безумно требовать, что более мы глупы будем, то лутчие будем граждане». Не следует забывать и того, что ЩЕРБАТОВ всегда высказывался сторонником законности, гуманности, что он обращал внимание на заботы о народном обогащении, здравии и образовании. Совсем уже несомненны заслуги ЩЕРБАТОВА в деле разработки русской истории и издании памятников, к ней относящихся. За них потомство и должно сохранить о нем благодарную память.

ЩЕРБАТОВ умер 12 декабря 1790 г., оставив огромную по тому времени библиотеку (до 15.000 томов) и очень большое собрание древних рукописей и рукописных трудов.

Императрица Екатерина выразила желание приобрести все это для Эрмитажа, по наследники, отобрав большую часть книг и рукописей, продали в 1791 г. остальное государыне. Непроданные разошлись по частным хранилищам и с течением времени отчасти погибли (так некоторые сгорели с бумагами Мусина-Пушкина в 1812 году), отчасти были изданы как в ХVIII, так и в XIX ст., отчасти же хранятся еще неизданными.

Лучшее и полнейшее собрание сочинений князя ЩЕРБАТОВА издано князем Б. С. Щербатовым в 1896—1904 г. К сожалению, оно еще далеко не закончено.

---

См. статью: "Щербатовы, князья"

См. статьи с тегом: "Щербатовы"