Якушкин, Павел Иванович, писатель-этнограф, родился в 1820 г. (день и месяц его рождения неизвестны) в усадьбе Сабурове, Малоархангельского уезда, Орловской губернии, в зажиточной дворянской семье. Отец его, Иван Андреевич служил в гвардии, вышел в отставку поручиком и жил постоянно в деревне, где и женился на крепостной крестьянке, Прасковье Фалеевне.

После его смерти семья осталась на руках матери, которая пользовалась общим уважением, внушаемым её бесконечной добротой, светлым умом и сердечностью. Она владела в то же время тактом опытной хозяйки, и именье, оставшееся после мужа, не только не расстроилось, но было приведено в наилучшее состояние. Благодаря этому, Прасковья Фалеевна имела возможность воспитать шестерых сыновей в Орловской гимназии и затем трем из них (Александру, Павлу и Виктору) открыть дорогу к высшему образованию. Постигнув в родительском доме грамоту и усвоив "начатки наук», Якушкин поступил в Орловскую гимназию, где обращал на себя внимание своею мужиковатостью, небрежностью в костюме и полным неумением соблюдать интеллигентную, благопристойную и сообразную с дворянским званием внешность. Особенно своими непослушными вихрами "убивал он господина директора», и как ни стригли эти вихры, они постоянно торчали во все стороны к ужасу начальства, которому неприятно было возиться с волосами Якушкина и потому еще, что каждый раз при пострижении он "грубо оправдывался такими мужицкими словами, что во всех классах помирали со смеху». Таким образом страсть к простонародности формировалось у Якушкина еще в школе, и учитель немецкого языка Функендорф

не иначе называл его, как "мужицка чучелка».

В 1840 г. Якушкин поступил в Московский университет на математический факультет, слушал его довольно успешно до 4-го курса, но университета не окончил как вследствие случайной ошибки выбора факультета, несообразного с желаниями и призванием, так и вследствие увлечения совершенно другим родом занятий, которые сделали его имя известным в литературе и обществе. Был он потом учителем в 2-х уездных училищах Харьковского учебного округа, но в том и другом недолго и неудачно. Знакомство с Мих. Петров. Погодиным и еще более с Петром Вас. Киреевским увело его совсем на другую дорогу. Узнав, что Киреевский собирает народные песни, Якушкин записал одну и отправил к нему с товарищем, нарядившимся лакеем. Киреевский выдал за эту песню 15 р. асс. Якушкин вскоре повторил еще два раза этот опыт и получил от Киреевского приглашение познакомиться. Песни были неподдельного народного творчества. Чуткий к способностям Якушкина, Киреевский на собственный счет задал ему работу, которая пришлась ему столь по душе, что заставила его бросить университет: именно отправил его для исследования в северные поволжские губернии. Якушкин взвалил на плечи лубочный короб, набитый офенским товаром, ценностью не больше десяти рублей, взял в руки аршин и пошел под видом сумочника на исследование народности и для изучения и записывания песен. Взятый товар, подобранный больше в расчете на слабое девичье сердце, предназначался не на продажу, а на обмен на песни и на подходящий этнографический материал. И с тех пор всю жизнь пространствовал Якушкин, признав способ пешего хождения самым удобным и обязательным для себя, хотя трудность и опасность пути связаны были с большими испытаниями и лишениями. Образ странника был любезен и дорог Якушкину, сколько по привычке, столько же и по исключительности положения в среде народа, где страннику, захожему человеку, велик почет и уважение. С особенною любовью вспоминал он и рассказывал о тех случаях, когда его покормили молочком, яичницу сделали, как около Новгорода попал он на рыбные тони, где отобрали ему ловцы самой лучшей крупной рыбы на уху, или в другом месте старушка дала страннику копеечку на дорогу; как случалось попадать ему на большие угощения, где его иной раз сажали на почетные места в переднем углу, но нигде денег не брали. Даровое угощение было кстати Якушкину, так как он всегда ходил с скудными денежными запасами. "Выход Якушкина (в сороковых годах) был новый, говорить его биограф, никто до него таковых путей не прокладывал. Приемам учиться было негде; никто еще не дерзал на такие смелые шаги, систематически рассчитанные, и на дерзостные поступки — встречу глаз на глаз с народом.

По духу того времени, затею Якушкина можно считать положительным безумием, которое, по меньшей мере, находило себе оправдание лишь в увлечениях молодости».

Решившись собирать подлинные песни, далеко не ребенком, а под тридцать лет, Якушкин делал крупный литературный шаг, сам того не подозревая, и во всяком случае торил тропу, по которой ходить другим было уже несколько легче».

Первое путешествие Якушкина окончено было благополучно, и прогулка без препятствий оставила лишь самое благоприятное впечатление, разманила, завлекла и обещала наибольшие успехи в виду приобретенных приемов и практики.

По возвращении из похода в Москву Якушкин чрез М. П. Погодина сделался известен славянофилам. Знакомство с этим кружком было причиною того, что Якушкин сделался сам славянофилом, но не в том узком смысле, как понимает это наша критика: он вынес искреннюю любовь и твердую веру в честную, даровитую натуру великорусского племени и в широту его мирового призвания; он полюбил его настолько, что всю жизнь потом оставался sa него работником, ходатаем и заступником.

После первого путешествия Якушкин пошел во второй, третий и, кажется, четвертый поход, и опять под защитой коробка и под видом мелочного торговца. В одно из таких странствий Якушкин заразился натуральной оспой, заболел и свалился в первом попавшемся деревенском углу; здоровая натура его, однако, выдержала болезнь, несмотря на все неблагоприятные условия: отсутствие врача и всякой целесообразной помощи. Зато лицо его было сильно изуродовано, и П. Якушкину не раз приходилось потом платиться за это случайное несчастие от тех людей, которые по лицу привыкли составлять впечатление.

Опушенное длинной бородой, при длинных волосах, оно иногда пугало женщин и детей при уединенных встречах и возбуждало подозрительность в полицейских. Сам Якушкин простодушно сознавался всем, что первыми неприятными столкновениями он обязан был именно подозрительности своей физиономии, что в действительности она из таких, которые не находят невест, но очень удобно приобретают врагов.

Подозрительность физиономии Якушкина усиливалась к тому же необыкновенным костюмом его, полукрестьянским, полумещанским; парадным платьем его на выход была черная суконная поддевка и высокие сапоги с напуском, без галош; в дорогу же сверху надевался полушубок, подаренный каким-нибудь добрым приятелем. Сначала водилась сумка, потом завелся чемоданчик, но он был потерян и сменился раз навсегда узелком из подручного платка. В узелке этом между бельем хранилось несколько листков исписанной бумаги, нечитанная книжка, карандашик от случайно подвернувшегося человека; на случай частное письмо редакции "Русской Беседы», предложение географического Общества, членом-корреспондентом которого он состоял, и паспорт. Но паспорт был скоро утерян, утеряно было и удостоверение местного станового об этой потере. Один из братьев выхлопотал ему копию с этого удостоверения. Якушкин и ее потеря; взята была копия с копии. Этот же документ и служил для удостоверения его личности, который вместе с тем и был главным источником всех недоразумений, встречавшихся с Якушкиным во время странствий, неприятностей, осмотров, задержек, арестов и высылок. Одним из самых крупных приключений был наделавший не мало шума арест его псковской полицией в лице его полицеймейстера Гемпеля.

Якушкин был посажен в "кутузку», в которой и просидел до 2-х недель. Это приключение, подробно описанное самим Якушкиным в письме к редактору "Русской Беседы», наделало в те горячие годы много шуму, вызвало печатную полемику Якушкина с Гемпелем, журнальные толки, официальные разъяснения и проч.; это был первый по времени гласный протест против полицейского произвола. Замечательно, что когда эта история кончилась, Якушкин был в приятельских отношениях с Гемпелем и впоследствии с кротостью отзывался о нем, не памятуя зла и не ставя его в вину и осуждение.

К обидам и огорчениям Якушкин был мало чувствителен, и когда его обижали говорил про обидчика: "Стало быть, так надо. Видно, он лучше меня про то знает, если говорит мне прямо в глаза».

Столь же хладнокровно встречал он неудачи, невзгоды и промахи. Когда ему старались внушить, что он сам в чем-нибудь виноват, и спрашивали, зачем он это сделал, он добродушно отвечал на это: "чтобы смешнее было».

Всегда хладнокровен, всегда беззаботен, счастлив и доволен собой, он словно был не от мира сего, словно и втолкнулся-то он в него случайностью рождения и удерживался задачей призвания. Он был беспечен до того, "как будто надеялся жить вечно, а жить торопился так, как будто предстояло ему умереть завтра».

К друзьям он смело и уверенно приходил во всякое время, не справляясь с часами дня и ночи, но, придя на ночлег, ни за что не ложился на предлагаемую кровать или кушетку, а располагался на полу, где-нибудь в уголку, подложивши под голову полено. Бессребреничество его доходило до отсутствия всякой собственности. О денежных вознаграждениях за печатный труд он не условливался, а довольствовался тем, что давали, никогда не жалуясь и не сетуя. Хорошо вознаграждаемый литературным гонораром, он, любя угощаться, любил вместе с тем, и угощать, владел замечательною способностью терять деньги, а уцелевшие раздавать тем, кто в них нуждался; он даже нарочно искал нуждавшихся в них и беззаветно навязывал свои грошевые избытки там, где слышал жалобу, подозревал молчаливую нужду.

Умер он без гроша в кармане и, умирая, имел полное право выговорить пользовавшему ему врачу: "Припоминая все мое прошлое, я ни в чем не могу упрекнуть себя».

Политика мало занимала Якушкина.

К литературным направлениям он относился с полным индифферентизмом, и во все редакции входил с одинаковым добродушием, не обращая внимания на их взаимную вражду. Смена и назначение новых должностных лиц в России не радовали и не печалили его: он махал рукой и говорил: "это все едино». Формы правления для него были безразличны — "как народ похочет, так и устроится», говорил он. Все симпатии Якушкина были на стороне рабочих людей, особенно батраков, фабричных, вообще голытьбы, которую, по его словам, "хозяева заморить готовы, и могут заморить, если те сами в свой разум не придут и не узнают, как они нужны». Идеалом общественного устройства была в его воображении гигантская артель, вмещающая в себя всю Россию.

Подслушанные и записанные Якушкиным песни поступили в богатое собрание И. В. Киреевского, который не успел их издать при жизни, но перед смертью выразил желание, чтобы подбор песен и окончательная их редакция были произведены как по нраву, так и по силе глубокого знания Якушкиным. Случилось же не так. Наследник Киреевского передал это дело Бессонову. Огорченный отказом и получивший удар в самую чувствительную сторону сердца, Якушкин приехал в Петербург и посетовал на свою неудачу, которая казалась ему самою большою неудачей целой жизни, и по возможности выйти из своего обидного, с трудом выносимого им положения. Кроткий по натуре до самопожертвований, незлобивый до оригинальности, он прибегнул и на этот раз к мерам, казавшимся для него наиболее достойными и безобидными. Ему удалось составить свой независимый отдельный песенный сборник при помощи личных воспоминаний и его замечательной памяти и при содействии друзей и знакомых. Редакция "Отечественных Записок» гостеприимно отвела у себя этому сборнику место, и Якушкин успокоился, сочтя эту задачу для себя оконченною. И лишь для очистки совести счел нужным разъяснить это дело читающей публики в полемической статье, напечатанной в журнале "Библиотека для Чтения».

Якушкин прибыл в Петербург в 1858 г., в разгар тогдашнего возбуждения, в котором большую роль занимало ожидаемое освобождение крестьян. Якушкин, как известный уже народолюбец и этнограф, был радушно встречен в литературных кружках и стал писать кое-что для "Искры», "Библиотеки для Чтения», "Отечественных Записок» и других журналов.

Эти литературные занятия на продолжительное время задержали его в Петербурге. Он уезжал из Петербурга на короткое время и снова возвращался сюда в кружки людей, хорошо ознакомившихся с ним, оценивших его самобытный, неподдельный таланта, честность и прямую душу, которая умела высказываться и среди странностей его характера и оригинальности его взглядов на жизнь и её обстановку. В это же время он сделался известным и столичной публике, имея возможность появляться на литературных чтениях и показываться на улицах в своем оригинальном костюме, где на него указывали, как на человека, "обошедшего пешком всю Россию». Фотографические карточки его, сделанные очень удачно художником Берестовым, покупались десятками нарасхват и в народе выдавались за портреты Пугачева, а в Париже, в Пале-Рояле, они продавались даже с подписью "Pougatsceuff».

1865-й год был для Я. знаменательным в том отношении, что был последним в его свободной и самостоятельной жизни. В этот год он совершил свой обычный поход, приведший его в Нижний Новгород на время Макарьевской ярмарки, на которой был случайный съезд нескольких литераторов (П. М. Мельникова, В. П. Безобразова, И. А. Арсеньева, П. Д. Боборыкина и др.). По этому случаю тогдашний ярмарочный голова А. П. Шипов, человек образованный, известный своею равностороннею общественною деятельностью и глубокими симпатиями к литературе и экономическим наукам и сам, будучи автором многих ученых трактатов, устроил большой обед по подписке, в котором приняли участие именитые купцы и приезжие на обед литераторы. В числе обедающих был и Якушкин. Подпивши, он сделал во время речи

В. П. Безобразова резкое замечание мешавшему речи стуком ложки И. А. Арсеньеву. Затем он оборвал в буфете адъютанта, местного жандармского штаб-офицера Перфильева, тот пожаловался тогдашнему ярмарочному генерал-губернатору Огареву, представив Якушкина в виде опасного, смущающего народ агитатора.

Его арестовали и отправили в Петербург, а оттуда выслали в Орел к матери.

Молчаливый и невинный страдалец сознавал, что своими слабостями он мог причинять только досады нежнолюбимой им матери. Поэтому, пробыв недолго в Орде, он взмолился друзьям своим: "Избавьте мать от меня! Сколько я могу понимать, хотели высылкой сюда наказать меня, но наказали мать. Войдите же в положение ни в чем неповинной, честной и доброй старушки, обязанной видеть пред собой ежедневно потерянного сына». Прошение его, поданное начальству об этом предмете, было уважено, он был переведен из Орловской губернии в Астраханскую. Здесь он проживал под административным надзором в Красном Яре и Енотаевске.

Здоровье его было крайне расстроено и полною всяких невзгод и потрясений странническою, бесприютною жизнью, и излишним пристрастием к чарочке. Относительно последнего обстоятельства он мог смело заявить, что споил его не кто иной, как сам народ в бесчисленных кабаках Российской империи, где он записывал песни, которые трудно бывало выудить у русского человека без чарочки водки, но нельзя было также только поить, а не пить самому, становясь с мужиками на равную ногу.

В 1871 г. Якушкину было позволено переехать в один ив уездных городов Самарской губ. Приехав в Самару, он заболел и лег в городскую больницу, где и скончался 8 января следующего года на руках известного писателя-публициста и врача Вениамина Осиповича Португалова.

Умер Якушкин с тою добродушною беспечностью, с какою прожил всю забубенную жизнь свою, с любимой песенкою на устах:

Мы и петь будем, и играть будем,

А смерть придет, умирать будем!

Литературная деятельность Якушкина распадается на два периода. В первом он является лишь собирателем народных песен.

Песни эти первоначально печатались в "Летописях русской литературы и древности» (1859 г.), в сборнике "Утро» (1859 г.) и в "Отечественных Записках» (1860 г.). Отдельно они были изданы: 1) в 1860 году под заглавием: "Русские песни, собранные П. Якушкиным», и 2) в 1865 году под заглавием: "Народные русские песни из собрания П. Якушкина».

Сборники эти в свое время были приветствованы всею литературою и оценены по достоинству.

Самостоятельная же беллетристическая деятельность Якушкина началась в конце пятидесятых годов рядом путевых писем из Новгородской и Псковской губ., из Устюжского уезда и из Орловской, Черниговской, Курской и Астраханской губерний, печатавшихся в различных повременных изданиях, начиная с 1859 г. и в 1861 году (лишь путевые письма из Астраханской губ. были напечатаны в "Отечественных Записках» значительно позднее, именно в 1868 и 1870 гг.).

В 1863 году был напечатан в "Современник» рассказ "Велик Бог земли русской»; затем появились "Бунты на Руси», очерк I-й в "Современнике» 1866 г., очерк II-й — в "Отечественных Записках» 1868 г., "Небывальщина» — в "Современнике» 1865 г. и в "Искре» за 1864—1865 гг., "Прежняя рекрутчина и солдатская жизнь» — в прибавлении к "Русскому Инвалиду» 1864 г., "Мужицкий год» — в "Искре» 1866 г. и "Из рассказов о крымской войне» — в "Современнике» 1864 г.

Ему же принадлежит статья: "Почему в "Обрыве» обруган нигилист, а не нигилистка» ("Искра», 1870 г., № 16).

"Произведения Якушкина, говорит Скабичевский, представляют ряд фотографий, целиком снятых с действительности во время многочисленных странствий его по лицу земли русской, носят, поэтому характер случайных наблюдений, наскоро записанных в памятную книжку и затем получивших спешную литературную обработку. Тем не менее, они драгоценны тем, что предполагают совершенно иное отношение к народу, чем какое было до их появления. Здесь вы видите уже не идеализацию народа и не глумление над ним, а объективное и беспристрастное отношение наблюдателя, глубоко постигшего народную жизнь и народное миросозерцание, его живую душу.

При всей случайности наблюдений, изображаемые факты поражают вас своею характерностью и типичностью, и в одном этом уменье схватывать и передавать существенное обнаруживается перед вами знаток народной жизни. Вы не найдете здесь каких-либо замечательных характеров и оригинальных мужицких типов; зато отлично рисуется то, что тщетно вы будете искать в беллетристике из народного быта 40-х годов — именно собирательный голос народа, сливающийся в общем хоре крестьянского мира.

Язык выводимых Якушкиным мужиков идеально безукоризнен, без малейшего следа утрировки или же выражений слишком интеллигентно литературных для мужика. Одним словом, с Якушкиным беллетристика из народного быта выступает на совершенно новую почву, и он стоить во главе этого поворота, если не представителем его, то, во всяком случае, первым пионером».

По содержанию своему рассказы Якушкина носят исключительно общественный характер, соответственный горячим злобам дня и великим событиям. Так, в рассказ "Велик Бог земли русской» собраны факты народной жизни, слухи и разговоры, предшествовавшие крестьянской реформе и возбужденные её ожиданием в рассказе "Крестьянские бунты» изображаются недоразумения и смуты, какие последовали после эмансипации в рассказе "Чисти зубы, а не то мужиком назовут» изображено влияние на крестьян бюрократо-полицейских порядков, в какие облечено данное им после освобождения самоуправление, и т. д.