Пестель (Пестель 2-й), Павел Иванович, полковник, командир Вятского пехотного полка, главный деятель заговора декабристов; родился в Москве 24-го июня 1793 года, казнен в Петербурге 13-го июля 1826 года.

Из дворян Красинского у. Смоленской губернии. Лютеранин.

Отец — Иван Борисович Пестель (6.2.1765-18.5.1843), петербургский почт-директор, сенатор московского департамента Сената, с 1806 сибирский генерал-губернатор, тайный советник; мать — Елизавета Ивановна Крок († 1836); за ней в Красинском у. Смоленской губернии. в с. Васильево «с деревнями" 149 душ.

До 12 лет Пестель воспитывался в доме своего отца, Ивана Борисовича (см.), в 1805-1809 гг., вместе с младшим братом Владимиром (см.) учился заграницей, в Дрездене, под руководством воспитателя Андрея Егорьевича Зейделя (впоследствии в русской службе, в 1819 правитель иностранного отделения при канцелярии с.- петербургского генерал-губернатора гр. М. А. Милорадовича). По возвращении в Россию, Пестель поступил в мае 1810 г. в старший класс Пажеского корпуса (числился пажом с 6.6.1803), камер-паж — 4.12.1810.

Блестящие способности и прекрасная подготовка обращали на него общее внимание в корпусе.

Экзамены в октябре 1810 г., так же как выпускные 1811 года, в присутствии государя, он выдержал первым по списку и был записан на мраморную доску (первый по успехам с занесением имени на мраморную доску), которая после событий 14-го декабря была разбита и заменена другою.

В декабре 1810 г. он был произведён в камер-пажи и 14-го декабря, следующего 1811 года выпущен прапорщиком в Лейб-Гвардии Литовский полк.

В составе этого полка Пестель участвовал в военных действиях против французов с апреля 1812 г до сражения при Бородине, в котором, под самый вечер 26-го августа, был жестоко ранен ружейною пулей в ногу, с раздроблением костей и повреждением сухожилий; за отличие в этом сражении он получил золотую шпагу с надписью "за храбрость".

Восемь месяцев затем Пестель лечился в Петербурге, в доме родителей; подпоручик — 20.1.1813, в мае 1813 г., с не закрывшейся раной, из которой все еще выходили кусочки костей, он отправился заграницу, в штаб действовавшей армии, поручик—10.8.1813, и здесь вскоре, 14-го августа, назначен был адъютантом к главнокомандующему, графу П.Х. Витгенштейну.

За отличие в военных действиях 1813-1814 г. Пестель получил ряд награды за сражения при Пирне и при Дрездене в августе награжден чином поручика, за Лейпцигскую битву — орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом и австрийским орденом Леопольда З-й степени; при переправе через Рейн — награжден баденским орденом Карла Фридриха, Бар-сюр-Об и за сражение при гор. Труа в кампании 1814 г. — орденом Св. Анны 2-го класса, награжден также прусским орденом За заслуги.

По окончании войны Пестель был переведен, 21-го августа 1814 г., в Кавалергардский полк, с оставлением в должности адъютанта гр. Витгенштейна, и получил в этом полку чины штабс-ротмистра (1817 г.) и ротмистра (1818 г.). В сентябре 1814 г., состоя при графе П.X. Витгенштейне, он жил в Митаве; в апреле 1815 г., сопровождая его, отправился в действующую армию заграницу, и в сентябре вместе с ним возвратился в Митаву (пробыв короткое время у родителей в Петербурге).

Штабс-ротмистр — 9.8.1817, зимой 1816-1817 слушал курс политических наук у проф. К. Ф. Германа, с февраля 1818 во 2 армии в Тульчине, ротмистр — 6.7.1818, подполковник с переводом в Мариупольский гусарский полк—6.12.1819, переведен в Смоленский драгунский полк с отчислением от должности адъютанта, но оставлен при штабе 2 армии по делам, связанным с греческим восстанием (трижды командировался в Бессарабию), полковник — 1.11. 1821, командир Вятского пехотного полка (м. Линцы) — 15.11.1821, прибыл в Линцы — 8. 1.1822.

В 1818 г. гр. П.X. Витгенштейн был назначен главнокомандующим 2-й армии, расположенной на юге. С этого времени Пестель несколько лет провел в Тульчине, состоя при главной квартире 2-й армии, пользуясь величайшей доверенностью главнокомандующего, и в особенности начальника штаба П. Д. Киселева.

Киселев высоко ценил ум и способности Пестеля, давал ему наиболее ответственные поручения по службе и сблизился с ним дружески. А. А. Закревский несколько раз в письмах своих к Киселеву предостерегал его об опасности сближения с Пестелем. "Здесь говорят, — писал Закревский в июне 1819 г. из Петербурга, — что Пестель, адъютант его (Витгенштейна), все из него делает: возьми свои меры. Государь о нем мнения не переменял и не переменит. Он его, кажется, хорошо знает". "До меня слухи доходят, — писал Закревский в сентябре 1820 г., — что тебя в армии не любят, и что ты свободное время проводишь большею частью с Пестелем... И какая связь дружбы соединила тебя с Пестелем, о характере и нравственности которого ты писал мне неоднократно?" В ответ на эти предостережения Киселев указывал на достоинства Пестеля и не удалял его от себя.

В 1821 г. он три раза командирован был в Бессарабию для собрания сведений о действиях Ипсиланти в Молдавии. Одна из записок его по этому вопросу обратила на себя внимание императора Александра I, который "остался весьма доволен ясным изложением всех подробностей этого дела". 1-го ноября 1821 г. Пестель произведен был в полковники и 15-го ноября, 27 лет от роду, назначен командиром Вятского пехотного полка.

Полк этот был в совершенном расстройстве и считался самым худшим во всей южной армии. Его поручили Пестелю в уверенности, что он сумеет водворить в нем дисциплину. Пестель прибыл к своему полку 8-го января 1822 г., и не прошло полгода, как дивизионный генерал, князь Сибирский, сделав смотр полку, засвидетельствовал успешность стараний молодого командира в следующих словах приказа: "Впрочем, хотя и весьма короткое время вступление полковника Пестеля в командование Вятским пехотным полком, но усердие его и жертвование даже собственных денег на приведение полка не только в должную исправность, но даже и видимое его желание сравнить полк, ему вверенный, с лучшими, — столь успешно и очевидно, что остается только благодарить и ожидать перемены по полку во всех частях и в столь короткое время". Старания Пестеля увенчались полным успехом. В приказе главнокомандующего, после смотра в 1825 г., Вятский полк поставлен был в числе тех шести полков, которые наиболее заслужили внимание начальства своими успехами, причем было замечено, что эти шесть полков стали наравне с лучшими полками во всей армии.

Открывавшаяся перед Пестелем блестящая военная карьера не удовлетворяла его честолюбия, служебная деятельность не наполняла его жизни, полученное им военное образование не казалось ему достаточным; поэтому он начал работать над пополнением своих знаний и главным интересом его стали занятия юридическими науками.

Масон с 1812, член ложи «Соединенных друзей" и «Трех добродетелей" (1816-1817) в Петербурге.

Был в числе основателей тайного общества и писал для оного Устав, распространил общество в Тульчине и завел там Управу; сделался председателем Тульчинской думы с полною над членами властию, а наконец провозглашен первым директором Южного общества. В 1820 году в собрании Коренной думы в С.-Петербурге излагал мнение о выгодах и невыгодах монархического и республиканского правлений, вследствие чего единогласно было принято республиканское правление. В это же время в частном собрании членов, где в первый раз говорено было о цареубийстве, доказывал, что безначалие и беспорядки, долженствующие от сего произойти, легко можно предупредить учреждением Временного правления. Мысль о республиканском правлении перенес на юг и сообщил Тульчинским членам в виде решения Коренной думы, а когда объявлено было уничтожение Союза благоденствия, решился продолжать общество с республиканскою целию и согласил членов не только на сие, но и на упразднение престола с изведением тех лиц, кои были бы тому препятствием. Для республиканского правления написал Устав под именем «Русской Правды", объяснял оный в собраниях членов в Киеве и согласил принять его. Предлагал ввесть республику посредством революции; доказывал необходимость истребления государя императора и всей августейшей фамилии, рассуждал о средстве исполнения сего и с хладнокровием считал по пальцам самые жертвы. По совершении сего ужаснейшего злодеяния, намеревался принудить Синод и Сенат объявить Временное правление, составленное из членов общества, и облечь оное неограниченною властию, все же места по министерствам и армии раздать членам общества. Он сносился с Северным обществом, которое старался соединить с Южным, водворить там преступные намерения свои и направить к начатию возмутительных действий. Замышлял учредить в Петербурге особое общество, успел принять несколько кавалергардских офицеров и согласить на преступную цель. Он открыл сношения с Польским тайным обществом и производил переговоры, обещая Польше независимость и возвращение областей, от ней отделенных, и требуя взаимного содействия, одинакового правления и истребления цесаревича. Одобрял и готовился содействовать начатию возмущения в 1824 году при Белой Церкви с покушением на жизнь государя, потом намеревался непременно начать открытые действия в 1826 и предварял о том Северное общество; условился с Сергеем Муравьевым открыть оные и ранее, если обстоятельства того потребуют. Умышлял арестовать Главную квартиру 2-ой армии и поручал свитским офицерам, при начале действий, задержать главнокомандующего, а командирам рот быть готовыми и приготовлять нижних чинов к цели общества. Наконец, разделял и знал намерения заговорщиков посягнуть на жизнь государя: а) в 1816 году на Царскосельской дороге, б) в 1817 в Москве, в) в 1823 при Бобруйске, г) в 1824 в Петербурге и д) в 1825 в лагере при Лещине и в Василькове. Вообще был душою общества и главнейшею пружиною всех действий оного.

Был знаком с А. С. Пушкиным, который упомянул его в черновых набросках к «Евгению Онегину".

Член Союза спасения, Союза благоденствия (член Коренного совета), организатор и глава Южного общества, автор «Русской правды".

Во всех ответах Следственному комитету Пестель сам, с замечательным самосознанием, выяснил, откуда возник в нем живой интерес к занятиям политической наукой и каким образом они приняли то направление, которое привело его на эшафот. Заговор декабристов был отголоском политических переворотов Западной Европы, под влиянием ознакомления нашей военной молодежи с её жизнью во время заграничных походов Александровского царствования.

Пестель не мог указать никого, кому бы он мог приписать первое внушение воспринятых им идей: они развились в нем сами собой под влиянием знакомства с европейской жизнью, чтения и размышления о современном положении России. Начальное знакомство с юридическими науками Пестель получил из уроков профессора академика Германа, читавшего эти науки в Пажеском корпусе и подготовлявшие его к вступительному экзамену в корпус. По выходе из корпуса, Пестель продолжал заниматься политическими и военными науками. Зимою 1816-1817 гг. он прослушал курс этих наук у академика Германа в его квартире на Васильевском Острове, но почерпнул у него мало новых познаний, потому что он в приватных лекциях читал почти то же самое, что и в Пажеском корпусе. В представленной Следственному комитету своей, так сказать, политической исповеди Пестель отмечает те события и порядки внутренней жизни Александровского царствования, которые возбудили в нем "внутренний ропот противу правительства". Наиболее возмущало его крепостное право и связанное с ним привилегированное положение дворянства. Затем: военные поселения, упадок торговли, промышленности и общего богатства, несправедливость и подкупливость судов и других начальств, тягость военной службы для солдата", наконец, "преимущества разных присоединенных областей", т.-е. Финляндии и Польши, который, как известно, с одной стороны, возбуждали чувство обиды в русских людях, с другой стороны, заставляли их ожидать политической свободы и для России; эти и другие наблюдения рисовали воображению Пестеля "целую картину народного неблагоденствия..." Вскоре он пришел к убеждению, что единственный средства для достижения лучших порядков заключаются в революции и установлении республики. Убеждение это возникло из соображений "возвращении Бурбонского дома на французский престол", которые он называет "эпохою в своих политических мнениях". Он заметил, что большая часть коренных постановлений, введенных революцией, были при реставрации монархии сохранены и за благие вещи признаны", и что "те государства, в коих не было революции, продолжали быть лишенными подобных преимуществ и учреждений", — и сделал отсюда вывод, что, следовательно, "революция, видно, не так дурна, как говорят, и что может даже быть весьма полезна". На укрепление Пестеля в республиканском образе мыслей повлиял Новикову член Союза благоденствия. Сильно повлияли на него также сочинения известного в свое время французского публициста графа Детю де Траси (Destutt de Tracy: "Commentaire de l’esprit des lois"); затем, собственный размышления о республиках Греции, Рима и Великого Новгорода, наконец, газеты и политические сочинения, прославлявшие возрастание благоденствия в Северо-Американских Соединенных Штатах и приписывавшие это государственному их устройству. Весьма сильно укрепили его, далее, в республиканском и революционном образе мыслей "происшествия в Неаполе, Гишпании и Португалии": "Я в них находил, по моим понятиям, неоспоримые доказательства в непрочности монархических конституций и полные достаточный причины недоверчивости к истинному согласию монархов на конституции, ими принимаемые".

П.И. Пестель. «Русская Правда». Государственный архив Российской Федерации Ф. 48. Оп. 1. Д. 10. Л. 61–139. Рукопись конституционного проекта П.И. Пестеля была спрятана декабристами незадолго до ареста. Следствие настойчиво допрашивало южных декабристов о содержании и местонахождении рукописи и к весне 1826 г. получило сведения о том, где она спрятана. Из Петербурга на Украину был командирован офицер, который и привез «Русскую Правду». Теперь она находится в архиве следствия по делу декабристов. Пестель не успел дописать свой проект конституции, поэтому рукопись черновая, с многочисленными поправками, разными вариантами текста.
«§ 11. О Необходимости Русской Правды и Временного Верховного Правления Сия двойная Цель не может иначе с успехом быть достигнута как посредством учреждения Временного Верховного Правления и обнародования Русской Правды ко Всеобщему сведению. Причины тому суть следующие: предполагаемый новый Порядок, по обширности Государства и многочисленности статей и предметов, преобразованию подлежащих, не может быть введен вдруг одним разом. Для сего нужно множество мер приуготовительных или переводных, которые должны постепенно вход и Действие быть приводимы, дабы Государство не подверглось беспорядкам, волнениям и превращениям, которые вместо улучшения могли бы только ввергнуть оное в гибель. Все происшествия в Европе в последнем полустолетии случившиеся доказывают, что Народы возмечтавшие о возможности внезапных Действий и отвергнувшие постепенность в ходе Государственного Преобразования впали в ужаснейшие бедствия и вновь покорены игу Самовластия и Беззакония. Сие доказывает необходимость приступить к преобразованию Государства постепенными мероприятиями. Кому может быть поручено исполнение сего важного Дела, как не Временному Верховному правлению: Прежняя Верховная Власть довольно уже доказала враждебные свои чувства противу Народа Русского; а представительный Собор не может быть созван, ибо начала представительного Верховного Порядка в России еще не существуют. Но поелику Россия должна иметь залог в том, что Временное Верховное Правление точно будет действовать для одного только Блага России и для Всевозможного Усовершенствования Положения и состояния ее по всем предметам и статьям, то необходимым оказывается издание Русской Правды в виде Наказа Верховному Правлению. С другой стороны, составление Уложения или полного свода Законов есть Дело обширное, многотрудное, требующее много времени и больших соображений, дабы все статьи оного в совершенном между собою находились согласии и соответствии. А по сему и не может оное быть вдруг ныне издано. К тому же Государственное Уложение должно содержать одни только точные или положительные Законы и Постановления, утверждающие Будущий Порядок в Государстве, а, следовательно, и не должно оно содержать: 1) Ни воспоминания о ныне существующем порядке: ибо оный прекратит свое существование; 2) Ни же изложения переводных и приуготовительных мероприятий или средств, коими нынешний порядок заменен будет предполагаемым новым: ибо приуготовительные и переводные меры суть Действия преходящие; 3) Ни же, наконец, пояснения основных умозрительных Соображений и Правил, на коих Государственное здание имеет быть сооружено: ибо умозрения не могут входить в Состав Положительных Законов или Уложения. Но поелику сии три предмета преимущественно важны и России непременно известны быть должны при самом начале Ея возрождения и Преобразования, то тем еще более оказывается Необходимость в Русской Правде, которая, излагая коренные Начала и основания сего Преобразования, содержала бы Указания на Целое Государство и на все оного части, члены и Отрасли. § 12. Определение: цель и Действие Русской Правды Русская Правда есть по сему Верховная Всероссийская грамота, определяющая все перемены в Государстве последовать имеющие, все предметы и Статьи уничтожению и ниспровержению подлежащие и, наконец. коренные Правила и начальные основы, долженствующие служить неизменным руководством при сооружении нового Государственного порядка и составлении нового Государственного Уложения. Она содержит определение некоторых важнейших положительных законов и Постановлений будущего порядка Вещей, исчисление главных предполагаемых переводных мероприятий и, вместе с тем, пояснение коренных Соображений, начальных причин и основных Доводов, утверждающих предполагаемое для России Государственное Устройство. И так Русская правда есть Наказ или Наставление Временному Верховному Правлению для его Действий, а вместе с тем, и объявление Народу от чего он освобожден будет и чего вновь ожидать может. Она содержит Обязанности на Временное Верховное Правление возлагаемые и служит для России ручательством, что Временное Верховное Правление единственно ко Благу отечества действовать будет. Недостаток в таковой Грамоте ввергнул многие Государства в Ужаснейшие бедствия и междоусобия, потому что в оных Правительство действовать всегда могло по своему произволу, по личным страстям и частным видам, не имея перед собою ясного и полного наставления, коим бы обязано было руководствоваться, и что Народ между тем никогда не знал, что для него принимают, никогда не видел ясным образом, к какой цели стремятся Действия Правительства, и волнуемый разными страхами, а потом и разными страстями часто предпринимал беспокойные Действия и, наконец, междоусобия производил. Русская Правда отвращает своим существованием все сие Зло и приводит Государственное Преобразование в положительные ход и Действие тем, что все определяет и на все предметы коренные правила издает. По сему обязаны с нею в полной мере сообразоваться как Временное Верховное Правление со всеми частями, отраслями и степенями Правительства, так равно и весь Народ со всеми оного членами или Гражданами. Временное Верховное Правление обязано новый Государственный Порядок, Русскою Правдою определенный, постепенными мероприятиями ввести и устроить, а Народ обязан сему введению не только не противиться, но, напротив того, Временному Верховному Правлению усердно всеми силами содействовать и неуместным нетерпением не вредить преуспеванию Народного Возрождения и Государственного Преобразования».

Плодом всех этих размышлений и изучений была написанная Пестелем в форме законодательная акта, предназначавшегося для применения в жизни, "Русская Правда, или заповедная государственная грамота великого народа российского, служащая заветом для усовершенствования государственного устройства и содержащая верный наказ, как для народа, так и для временного верховного правления". Слабая сторона этого проекта Пестеля замечена была, однако, уже современниками — членами Северного общества.

Наиболее решительный антагонист Пестеля, Никита Муравьев стоял за образование из России федеративного государства по образцу Северо-Американских Соединенных Штатов. Пестель считал федеративную систему неудобной вообще и совершенно пагубной для России и составил направленное по адресу Муравьева обстоятельное рассуждение о недостатках федеративной системы, в котором доказывал, между прочим, что, благодаря ей, Россия "снова испытает все бедствия и весь неизъяснимый вред, нанесенный древней России удельной системой, которая также ничто иное была, как род федеративного устройства государства", и, вследствие разнородности её частей, "скоро потеряет не только свое могущество, величие и силу, но даже, может быть, и бытие свое между большими или главными государствами". Его идеалом было сильное, единое, тесно сплоченное государство. Для большей сплоченности государства он считал необходимым национальное объединение входящих в его состав племен и народностей. "Россия, — провозглашал он,- есть государство единое и неразделимое", — неразделимое, в смысле единства верховной власти, образа правления и законов для всех частей государства. "Все племена должны быть слиты в один народ". Временное верховное правление должно было стремиться к "совершенному обрусению" всех племен, в России обретающихся. Пестель обязывал временное верховное правление держаться такой политики не только по отношению к различным русским племенам (россияне, малороссияне, украинцы, белорусы), которые различаются между собою только "малыми оттенками" и должны быть "слиты в одну общую форму", но и по отношению к иноплеменным народностями подчиненным России, например, к финляндцам. Рассматривая с той же обрусительной точки зрения положение всех народностей, живущих в России, Пестель повторял и все обычные антисемитические обвинения.

Совершенно иначе Пестель относится к Польше: для нее он требует независимости, с восстановлением её старых границ.

На первый взгляд он тут отрицает все только что установленные принципы: Финляндия не только должна быть лишена привилегированного положения status io statu, дарованного ей Александром I, но и должна быть слита с Россией обрусительными мероприятиями; для Польши же не только не обрусение, но и полная независимость! Столь противоречивое отношение Пестеля к полякам и финляндцам, a вместе с этими последними и ко всем инородцам в России возникло из его боязни допустить хотя бы тень федерации. Благо государства (государственное благоустройство) требует тесного объединения, полного слияния всех частей, всех подчиненных народностей. Но раз подчиненная народность, слишком сильная для полного подчинения, имеет исторические права на самостоятельное национальное существование, то Пестель предпочитает дать ей независимость. Или слияние, или независимость: среднего решения он не допускает. В польском вопросе "право народности" побежденного должно пересилить, по его мнению, права победителя.

Что касается вопросов сословных, то на первом месте следует поставить крестьянский вопрос, сильно волновавший умы декабристов. Мысль о необходимости освобождения крестьян составляла одно из наиболее объединявших их, прочнейших их убеждений. В "Русской Правде" "уничтожение рабства и крепостного состояния возлагается на временное верховное правление, яко священнейшая и непременнейшая её обязанность. "Обладать другими людьми, как собственностью своею, — писал Пестель — продавать, закладывать, дарить и наследовать людей наподобие вещей, употреблять их по собственному своему произволу, без предварительного с ними соглашения и единственно для собственной своей прибыли, выгоды, а иногда и прихоти, — есть дело постыдное, противное человечеству, противное законам естественным, противное святой вере христианской, противное, наконец, заповедной воле Всевышняя, гласящая в Священном Писании, что люди пред ним все равны и что одни деяния их и добродетели разницу между ними составляюсь".

Пестель указывал, что "важное предприятие" — освобождение крестьян — "требует зрелого обдумания и весьма большую произведет в государстве перемену" и поэтому рекомендовал верховному правлению "потребовать проекты от грамотных дворянских собраний и по оным мероприятия распорядить", но строго соблюдая следующие главные правила: "освобождение крестьян от рабства не должно лишать дворян дохода, ими от поместий своих получаемая", и — оно "должно крестьянам доставить лучшее положение противу теперешнего, а не мнимую свободу им даровать".

Этим вторым правилом устанавливаюсь освобождение крестьян с землею.

Пестель предполагать у помещиков, имеющих менее 5.000 десятин, всю землю отобрать в пользу их крестьян, a помещикам дать взамен те же 5.000 десятин из казенных земель в другой местности, или возместить им стоимость земли деньгами. У помещиков, имеющих от 5.000 до 10.000 десятин, отбиралась бы на таких же условиях только половина их поместья. У владельцев же больших имений, более 10.000 десятин, он полагал возможным отобрать половину земли безвозмездно. Опасаясь, что освобождение крестьян произведет "волнения и беспорядки в государстве", Пестель вменял в обязанность верховному правлению "беспощадную строгость употребить противу всяких нарушителей общая спокойствия". Пестель, защитник свободы политической и гражданской, и в частности свободы печати, в этом случае предписывал директорам верховного правления роль Робеспьеров.

Прав был кн. П. Трубецкой, говоривший Пестелю, что он законное самодержавное правление хочет заменить революционным деспотизмом.

С освобождением крестьян дворянство лишается главной своей привилегии: Пестель требовал, чтоб оно лишено было, вместе с рабовладельческой, и всех других привилегий. Наравне с дворянскими привилегиями должны быть уничтожены привилегии и других сословий: "все люди в государстве имеют одинаковое право на все выгоды, государством доставляемые, и все имеют равные обязанности нести все тягости, нераздельные с государственным устроением": из сего следует, "что учреждение сословий непременно должно быть уничтожено, что все люди в государстве должны составлять только одно сословие, могущее называться гражданским, и что все граждане в государстве должны иметь одни и те же права и быть пред законом все равны".

Российским гражданам верховное правление должно обеспечить свободу личную, свободу вероисповедания, свободу книгопечатания (с ответственностью авторов в общем судебном порядке), свободу промышленности. Но право составлять частные общества с определенною целью признается излишним; всякие частные общества "должны быть совершенно запрещены, как открытия, так и тайные, потому что первые бесполезны, a последние вредны".

Что касается местного управления, то, по мысли Пестеля, все граждане, приписанные к волости, составляя Земское собрание, и вбирают представителей в наместные собрания: волостные, уездные и окружные (губернские). Земские собрания составляются исключительно для выборов лиц в собрания наместные. Окружные (губернские) наместные собрания избирают представителей в собрания областные, а эти последние и назначают представителей в народное вече, образующее верховную законодательную власть.

Во главе управления каждой области стоить генерал-губернатор или главный областной посадник; ему подчинены шесть управ (правосудия, благочиния, духовных дел, просвещения, хозяйства, казначейства), члены коих: председатель, прокурор и трое заседателей назначаются от государя". Главный посадник (генерал-губернатор) председательствует в областных собраниях, но "без совещательного голоса". Обязанности посадника определены, напр., так: "он есть главный блюститель области" и "обязан содержать связь между областными управами и между его областью и прочими частями государства", то есть, наблюдать, "дабы справедливые и законные требования одной управы непременно исполняемы были другою".

В главе о приказе правосудия и о судоустройстве обращает на себя внимание проект введения суда присяжных. Наравне с проектом освобождения крестьян не лишены исторического интереса мысли Пестель о суде присяжных. Обстоятельно обсуждая недостатки и достоинства письменного, тайного суда и сравнивая их с преимуществами и недостатками западно-европейского словесного и публичного судопроизводства с присяжными заседателями, он находил полезным с соединить выгоды одного (судопроизводства) с выгодами другого, удаляя неудобства обоих, сколько возможно".

Письменное судопроизводство, само по себе, он предпочитает устному (словесному), опасаясь вредная влияния красноречия адвокатов, и поэтому находить более полезным:

1) "определить производству дел быть письменным, а не словесным", но, с другой стороны,

2) "учредить присяжных для рассмотрения существа дела и признания правых и виноватых, а судьям предоставить произносить приговор" и

3) "дозволить судопроизводству быть публичным, чем весьма сильно и значительно будет подкрепляемо исполнение первых двух распоряжений".

Присяжные должны назначаться не по выбору граждан или правительства, а по очередному списку.

Решение присяжных состоит в том, что они признают подсудимая виноватым или правым; при этом Пестель замечает "что весьма было бы полезно прибавить, подобно римлянам, третий род решения, заключающийся в объявлении "сумнения". Таковое решение давали бы присяжные в том случае, когда дело недовольно было бы ясно, дабы обвинить или совершенно оправдать". В рассуждении о наказании Пестель излагает взгляды передовой юриспруденции.

Наказания должны быть одинаковы для всех, без различия сословий.

"Наказание не есть мщение, но средство удержать других людей от подобных преступлений, исправить, если возможно, самоя преступника, и поставить его в невозможность нарушать впредь спокойствие и благоденствие общества и частных оного членов". Наказание, наконец, должно быть неизбежно и следовать в скорейшем времени за преступлением. Смертная казнь никогда не должна быть употребляема. Хвала российскому правительству, постигшему великую сию Истину!"

Усвоив все главный идеи европейского либерализма, Пестель не остался чужд и социалистическим учениям.

Теория национализации земельной собственности произвела на него сильное впечатление; но он не решился, вслед за социалистами, отвергнуть вполне частную собственность; трудовая теория обоснования прав частных лиц на землю представлялась ему очень веской. Поэтому он сделал попытку среднего решения этой дилеммы, попытку согласовать существование частной земельной собственности с социалистическим её обобществлением.

Все виднейшие декабристы вышли из масонских лож, возобновлённых в половине царствования Александра I.

Пестель тотчас по окончании курса в Пажеском корпусе, в начале 1812 г. вступил во французскую масонскую ложу в Петербурге: "Les amis reunis", "Соединенных друзей". В 1816 г. он перешел в русскую масонскую ложу "Трех Добродетелей", к которой принадлежали Муравьевы (все четверо), и другие будущие декабристы и в 1817 г., получил 3-ю степень.

Осенью 1816 г. среди нескольких членов этой ложи, не удовлетворенных масонством, возникла мысль об учреждении тайного общества. Первые лица, которые беседовали об этом с Пестелем, были Новиков, Никита Муравьев, князь Сергей Трубецкой и Фёдор Глинка.

В январе 1817 г. составилось в Петербурге общество Истинных и Верных сынов отечества, или Союз спасения (Пестель показывал в Следственной комиссии, что этого второго названия он никогда не слышал). Устав этого общества составлен был Пестелем, при участии кн. С. Трубецкого и кн. Долгорукова.

Этот устав, в подражание статутам некоторых масонских лож, был основав на клятвах, правилах слепого повиновения, и проповедовал насилие, употребление кинжала и яда. Общество разделялось на три степени: братий, мужей и бояр; из этой последней высшей степени избирались ежемесячно председатель, два блюстителя, или надзирателя и секретарь.

Для принятия в общество, опять в духе масонских лож, назначались торжественные обряды; члены давали клятву сохранять в тайне все, что им откроют, если оно будет и несогласно с их мнением первоначально, весьма короткое время, главною целью общества было освобождение крестьян. Но вместе с принятием устава, вероятно, под влиянием Пестеля, принято было целью общества введение конституционного правления. Эту цель открывали только членам второй степени, а новопринимаемым членам говорили неопределенно о введении нового порядка.

Устав этот отвергнут, был очень скоро, — в конце того же 1817 г., когда несколько коренных членов и в том числе Пестель, уехали из Петербурга, а в общество тем временем вступило несколько новых членов. Пестель объясняет это тем, что с отъездом составителей устава "остальные члены находили разные в нем недоумения".

В конце 1817 г. Пестель вернулся в Петербург, но в это время большая часть коренных членов общества, вместе с гвардией, находилась в Москве. Там они, на совещаниях с московскими членами общества (которые раньше, по словам Пестеля, составили самостоятельно особое тайное общество: Фонвизин, Якушкин, (П.И.) Колошин), преобразовали Союз спасения в Союз Благоденствия, выработав новый устав, так называемую "Зеленую книгу", коего

главные положения заимствованы были из статута немецкого Tugend-Bund’a. Находившиеся в Петербурге члены общества, в том числе Пестель, изъявили согласие на преобразование общества и приняли новый устав. Пестель на время затаил в себе недовольство отказом общества от составленного им устава; у некоторых членов даже составилось впечатление, что Пестель "не признавал нового Союза и действовал отдельно по другим правилами (показ. Никиты Муравьева).

"Вместе с учреждением общества Сынов отечества, — рассказывает Пестель, — появились мысли конституционные, но весьма неопределительные, однако же, более склонные к монархическому правлению. Суждения и разговоры о семь продолжались весь 1817,

1818 и 1819 годы. Первую мысль о республиканском правлении подал проект конституции Новикова. Наконец, вначале 1820 г. было назначено здесь в Петербурге собрание Коренной думы Союза благоденствия: так называлось собрание всех наличных в Петербурге коренных членов союза. Сия коренная дума по правилам Зеленой книги имела законодательную власть союза. Коренными членами назывались те члены, которые присутствовали при учреждении Союза благоденствия и первоначально в оный вступили. Председателем Союза был тогда граф Толстой, а блюстителем князь Долгоруков. Присутствовали в то время в Коренной думе, сверх председателя и блюстителя, еще Н. Тургенев, Лунин, Е. Глинка, Иван Шипов, Сергей, Матвей и Никита Муравьевы и я; да еще некоторые другие, о коих не упомню. князь Долгоруков по открытии заседания, которое происходило на квартире у полковника Глинки, предложил Думе просить меня изложить все выгоды и все невыгоды как монархического, так и республиканского правлений, с тем, чтобы потом каждый член объявлял свои суждения и мнения. Сие так и было сделано. Наконец, после долгих разговоров, было прение заключено и объявлено, что голоса будут собираться таким образом, чтобы каждый член говорил, кого он желает: монарха или президента, а подробности будут со временем определены. Каждый при сем объявлял причины своего выбора, а когда дело дошло до Тургенева, тогда он сказал по-французски: "Le president sаns phrasе", то есть, "Президента без дальных толков". В заключение приняли все единогласно республиканское правление. Во время прений один Глинка говорил в пользу монархического правления, предлагая императрицу Елисавету Алексеевну".

То руководящее влияние на членов общества, которого Пестель добивался в Петербурге, он скоро достиг на юге, в Тульчине, куда он переехал на постоянное жительство в 1819 г. Тотчас по прибытии сюда он начал привлекать членов в тайное общество: приехавший вскоре после него в Тульчин полковник Бурцов оказал ему деятельную помощь, и они вдвоем приняли в течение 1819 г. девять человек членов, из которых составили Тульчинскую Управу Союза Благоденствия. Бурцов, однако, очень мешал полному господству Пестеля в ТульчинскоЙ управе. Он упорно противился взглядам Пестеля на цели и задачи деятельности Общества. Бурцов держался взглядов основателей Союза благоденствия и мечтал не о революции, но о мирном исправлении нравов.

Бурцов вышел из Общества вследствие постановления московского съезда членов Общества в феврале 1821 г. о закрытии Союза благоденствия.

Этот съезд состоялся помимо участия Пестеля, и решение съезда было для него полною неожиданностью. Он узнал о назначении съезда в Москве, когда вопрос об этом был уже решен и Якушкин приехал в Тульчин, чтобы пригласить депутатов. Пестель сам не мог ехать в Москву и командировал депутатом от ТульчинскоЙ управы полковника (Н.И.) Комарова; вместе с Комаровым поехал на съезд полковник Бурцов, в качестве коренного члена Союза. Постановление московского съезда о закрытии Союза Благоденствия повело к образованию в марте 1821 г. самостоятельного Южного общества под главенством Пестеля. Этот момент в истории декабристов мы изложим собственными словами Пестеля, который подтверждены были вполне очными ставками его с другими обвиняемыми и послужили источником соответствующего рассказа "Донесения Следственной комиссии": "По возвращении Бурцова и Комарова из Москвы, узнали мы все там происшедшее от Комарова прежде, нежели Бурцов по поручению о том в думе объявил. Посему, прежде собрания думы, был у нас о том разговор с Юшневским. Из неудовольствия всех членов нашей думы о Московском происшествии видно уж было, что большая часть склонна не признать объявленного уничтожения Союза. По сему обстоятельству говорил мне Юшневский прежде собрания думы, что он намерен в оной представить обо всех опасностях и трудностях предприятия, дабы испытать членов и удалить всех слабосердых, говоря, что лучше их теперь от Союза при сем удобном случае удалить, нежели потом с ними возиться. Когда дума была собрана и Бурцов объявил о московском уничтожении Союза, а потом вышел, и за ним Комаров, тогда Юшневский проговорил свою речь, которая не только никого не удалила от Союза, но, напротив того, самолюбие каждого подстрекнула, и полковник Аврамов первый сказал, что ежели все члены оставят Союз, то он будет его считать сохраненным в себе одном. После его все члены объявили намерение оставаться в Союзе, и тут было намечено, что московская чрезвычайная дума имела поручение преобразовать Союз и потому преступила границы своей власти, объявляя Союз уничтоженным. А потому Тульчинская дума признает Союз существующим с прежнею целью и в прежнем значении. То и другое было подтверждено и при том сделаны некоторые перемены в образовании Союза. Все тогда присутствовавшие члены приняли название бояр Союза и выбрали в председатели Юшневского, меня и Никиту Муравьева, предполагая, что он, подобно нам, не признает уничтожения Союза, ибо он не был в Москве". Тульчинская управа становилась главою Союза.

Составлявшие ее члены Аврамов, кн. Барятинский, Басаргин, кн. С.Г. Волконский, Ф.Б. Вольф, В.Л. Давыдов, (В.П.) Ивашев, А.А. Крюков 1-й и Н.А. Крюков 2-й, Юшневский всецело подчинялись влиянию Пестеля. Бурцов, который один только имел силы противиться авторитету Пестеля и мешал его непререкаемому господству, вышел из общества после московского съезда. Юшневский, генерал-интендант 2-й армии, выбранный вместе с Пестелем в председатели Общества, не оспаривал его руководящая влияния, сделавшись его тесным единомышленником. На ближайшем собрании Пестель произнес речь о целях Общества и все согласились с ним признать целью установление республики. Названные выше члены общества (кроме не присутствовавших на заседании кн. Волконская и Давыдова) "разделяли", говорит Пестель: "все со мною и цели, и способы достижения её без изъятия и без всяких оговорок и противоречий определили и подтвердили то и другое". Пестель положил в основу устройства Общества устав, который он в 1817 г. составил для общества "Истинных и верных сынов отечества" ("Союза Спасения"). Члены разделялись на три степени: бояре, мужья и братья. Члены высшей степени: бояре присоединялись к директории при обсуждении важных вопросов. Мужья имели право, так же как бояре, принимать новых членов и им открывалась главная цель Общества — введение республиканская правления. Братья были не полноправными членами, и истинная цель Общества от них скрывалась: им сообщали о намерении ввести новый конституционный порядок, без дальнейших объяснений. Наконец, "члены приуготовляемые, но еще не принятые, назывались друзьями. Сложные масонские обрядности устава

1817 г., однако, были оставлены. Принимая новых членов, довольствовались их честным словом. Высшее правление Общества, директория, должна была быть окружена тайной; члены директории должны были быть известны одним только боярам. Но эти правила не соблюдались.

Не довольствуясь устройством Южного общества, Пестель настойчиво стремился завязать постоянные правильные сношения с руководителями Северного общества и объединить оба общества под управлением одной, общей директории. Деятельность её в этом направлении в течение 1823 г. не увенчалась успехом. Сношения с Петербургом за дальностью расстояний были очень затруднительны; приходилось ждать случайных, большею частью служебных поездок тульчинских членов Общества в Петербурге.

В начале 1823 г. Пестель отправил к Никите Муравьеву письмо с кн. Волконским, в котором извещал о программе Южного общества и просил уведомить о действиях общества в Петербурге. Муравьев в ответ прислал ему свой проект конституции, еще не оконченной. Ознакомившись с этим проектом, Пестель, воспользовавшись поездкой в Петербург Вас. Давыдова в феврале 1823 г., послал Муравьеву длинное письмо, в котором оспаривал его проект и разъяснял главные черты своего конституционного проекта. В июне того же года Пестель снова пишет Н. Муравьеву (с князем Барятинским), упрекая его в бездеятельности и указывая, что "лучше совсем разойтиться, нежели бездействовать и все-таки опасностям подвергаться", и ставя в пример решительность членов Южного общества "les demi-mesures ne valent rien; ici nous voulons faire maison nette". Вскоре затем, в конце 1823 г., в Петербурге узнали, что Пестель сам едет в Петербург. Известие это произвело тревогу среди петербургских членов Союза Благоденствия, не сочувствовавших уничтожению союза, но еще не успевших хорошо организовать новое общество. О деятельности Пестеля на юге, о его влиянии там ходили преувеличенные слухи. В Петербурге Пестелю не доверяли, опасались его влияния и боялись его упреков в бездеятельности. Н. Муравьев, получив известие о приезде Пестеля, решил с кн. Трубецким, что "надобно для узнания мыслей и состояния общества Пестеля, показать ему что-нибудь здесь образованное": приезд Пестеля послужил поводом для образования в Петербурге "управы" из трех членов, Никиты Муравьева, кн. Трубецкого и кн. Оболенского. На другой же день по прибытии в Петербург, вначале 1824 г., Пестель посетил кн. Трубецкого и вел с ним продолжительную беседу о делах общества; он "жаловался", говорить Трубецкой: "что здесь вовсе ничего нет, никто ничего не хочет делать, Муравьев не отвечал ни по письмам, ни по словесным поручениям; выхвалял свое общество, как оно хорошо устроено, как хорошо идет, говорил, что и здесь должно устроить в таком же порядке, что для сего надобно непременных управляющих членов и совершенное беспрекословное от прочих к ним повиновение, и что надобно слить оба общества вместе, и чтобы управление их было одно и то же, т.-е. одни управляющие члены"...

Пестелю не удалось достигнуть этой цели.

Главной причиной неуспеха было принципиальное разногласие его с руководителями Северного общества. Политические взгляды виднейшего из них, Никиты Муравьева, коренным образом расходились с взглядами Пестеля. Его республиканско-демократическому проекту Никита Муравьев противопоставил свой проект монархически-аристократической конституции, его единому сплоченному государству — федеративную систему. Переговоры Пестеля в Петербурге свелись к единоборству с Муравьевым совещания общества "походили более на прения авторских самолюбий", как заметил кн. А. Барятинский. Соглашению северных членов с Пестелем мешало укорененное в них Н. Муравьевым недоверие к властолюбивому директору Южного общества, опасение, что он преследует личные честолюбивые цели. Рылеев и Поджио (младший) говорили потом, что северные члены отвергли "Русскую Правду", потому что опасались стремления Пестеля к диктаторству и потому, что Пестель, будто бы, требовал от них слепого повиновения одному директору. Довольно было Пестелю в разговоре с Рылеевым отозваться о Наполеоне, что он истинно великий человек, отличавший не знатность, a дарования, и возвысивший Францию, как Рылеев решил, что Пестель выдает себя, что он сам мечтает быть Наполеоном, и нравоучительно заметил ему, что "в наши дни даже и честолюбец, если только он Благоразумен, пожелает лучше быть Вашингтоном, нежели Наполеоном".

В ожидании приезда Пестеля в Петербург Никита Муравьев предостерегал кн. Трубецкого, что Пестель "человек опасный и себялюбивый". Некоторые члены Северного общества думали соединиться с Южным нарочно для того, чтобы надзирать за Пестелем и противодействовать ему. Кн. Трубецкой из разговоров с Пестелем вынес убеждение, что "он человек вредный и не должно допускать его усиливаться, но стараться всевозможно его ослабить"; он считал необходимым сохранить Северное общество из опасения, что если их общество распадется, то Пестель "найдет средство завести здесь отделение, которое будет совершенно от него зависеть". Руководителям северного общества казалось особенно подозрительным предположение Пестеля об учреждении временного верховного правления с почти неограниченною властью. Убедившись в несговорчивости руководителей Северного общества, Пестель сделал попытку внести раскол в это общество и привлечь на свою сторону одного кн. Трубецкого; он предложил Трубецкому войти третьим членом в южную директорию, в качестве руководителя Северного общества и при этом говорил, что, так как Юшневский мало занимается делами, то Трубецкой вдвоем с ним будут вершителями судеб обоих соединенных обществ, Северного и Южного. Кн. Трубецкой не согласился; "мы расстались", говорить он: "друг другом недовольны"; Пестель вышел, сказав ему на прощанье: "стыдно будет тому, кто не, доверяет другому и подозревает в другом личные какие виды, a последствие докажет, что таковых видов нет". Пестель говорить, что в результате всех переговоров ему удалось только заключить уговор со всеми директорами Северного общества "о единодушном действии" в случае крайности, "что ежели они найдутся в необходимости действие начать, то мы их должны поддержать и обратно они нас".

Неудача эта произвела сильное впечатление на Пестеля; после своей поездки в Петербург, он, как верно заметил Н. Муравьев, "видимо охладел к главным членам петербургским", не показывал им доверенности, и хотя обещал прислать свой проект конституции, однако-ж не прислал". Когда кн. Волконский ехал в Петербург в 1824 г., Пестель поручил ему переговорить о делах общества только с одним князем Е. Оболенским. Петербургские члены очень интересовались деятельностью Пестеля на юге, по-прежнему относясь к ней с недоверием, и когда князь Трубецкой в исходе 1824 г. по делам службы отправился в Киев, то они поручили ему наблюдать за Пестелем, который, как они говорили, "вовсе отделился" от Северного общества.

Ходившие среди членов Северного общества слухи о влиянии Пестеля и о силе организованного им Южного общества были преувеличены. Вначале 1821 г., как мы говорили, тульчинские члены общества согласно решили не признавать постановление московского съезда об уничтожении Союза Благоденствия и выбрали единогласно директорами Пестеля и Юшневского. Это были полк. Павел Аврамов, поручик Николай Басаргин, ротм. Василий Ивашев, шт.-лекарь Христиан Вольф, шт.-ротм. кн. Александр Барятинский, поруч. Александр Крюков 1-й и Николай Крюков 2-й. Они "разделяли все со мною", говорил Пестель: "и цель, и способы достижения её без изъятия и без всяких оговорок и противоречий определили и подтвердили то и другое". В отношении к помянутому заседанию начала 1821 г. эти слова Пестеля были совершенно верны: некоторые из обвиняемых, пытавшиеся отрицать справедливость этого обвинения, тотчас же, как только Следственный комитет назначал им очную ставку с Пестелем, сознавались в своей вине, не допуская до очной ставки. Но не следует заключать из этого, что названные тульчинские члены и после 1821 г. были настроены так же единодушно и решительно, что они составляли тесный кружок единомышленников, вполне подчинявшихся влиянию выбранного ими директора и действовавших по его указаниям. Ничего подобного: только что, сплотившись, кружок начал распадаться и во всяком

случае не действовал; единодушия и энергии хватило только на два заседания; влияние Пестеля было велико, но власть его была очень ограничена. Участники указанного собрания одобрили все планы Пестеля о революции и республике, но это решение для большинства было минутным порывом. Единодушию кружка мешали также личные свойства Пестеля: он не убеждал, но увлекал или подавлял своих товарищей. "Весьма часто", говорить Басаргин: "в некоторых даже ничтожных разговорах нам казалось, что Пестель рассуждает несправедливо, но, не решаясь с ним спорить, мы оставляли его при его мнениях и говорили без него о семь между собою". Его явное превосходство и властолюбивый характер действовали на многих отталкивающе. На другой же день после избрания Пестеля директором, случайно сошлись трое из участников заседания: Басаргин, Ивашев и Вольф. Ивашев начал рассуждать, что "Пестель, будучи избран директором, достиг цели своих желаний и теперь будет располагать членами по своему произволу", и тут же все трое собеседников согласились действовать за одно против Пестеля, "не желая быть руководимы против всех мнений и правил". "Не знаю", рассказывал Басаргин: "узнал ли о семь полковник Пестель, или нет, но можно сказать, что сим разговором кончилось наше участие в обществе, ибо по нежеланию-ли быть опровергаем, или по другим каким-либо причинам, Пестель о действиях общества и о своих намерениях ничего более нам не говорил". Басаргин вскоре уехал в Крым. Ивашев в начале 1821 г. был очень близок к Пестелю; он жил у него на квартире, читал тогда отрывки из его "Русской Правды", но в августе 1821 г. он отправился на воды на Кавказ лечиться и также, как Басаргин, отдалился от Пестеля.

В конце 1821 г. уехал из Тульчина также Крюков 1-й.

Также скоро отстранился от Пестеля полковник Аврамов. Из числа тульчинских членов сохранили близость к Пестелю только двое: кн. А. Барятинский и Крюков 2-й. Кн. А. П. Барятинский, воспитанник иезуитов, плохо знавший русский язык, был довольно деятельным членом, вполне послушным Пестелю (позднее, в 1825 г. Пестель поручил ему руководство ТульчинскоЙ управой). Крюков 2-й позднее успешно привлекал в общество новых членов. Сам Пестель, преувеличивающий в видах самозащиты значение организации Общества, заявляет, что "Тульчинская управа с самого 1821 года впала в бездействие". Вернее будет сказать, что ТульчинскоЙ управы, как организованная сообщества, вовсе не существовало: члены её ни разу не собирались на совещание. Пестель сначала дал занятие Ивашеву, Крюкову 1-му и Барятинскому: делать выписки из книги Барюеля о тайных обществах, но они не исполнили его поручения. Участие членов в делах общества ограничивалось принятием немногих новых членов. Тульчинские члены в течение 5 лет привлекли в общество 12 человек. Эти вновь вступившие члены все мало соответствовали видам Пестеля и большею частью были совершенно не подготовлены к усвоению его идей. Два-три новых члена приняты были в 1821 г., остальные после некоторого перерыва в 1824-1825 г., большею частью Крюковым 2-м. Последний, долгое время находился в Немирове, на съемке Подольской губернии, в компании молодых офицеров квартирмейстерской части и привлек их в общество. Но эти члены не только не действовали, но и так мало знали об истинных целях и планах общества, что Верховный уголовный суд причислил их к VII-му разряду преступников. Старания самого Пестеля по привлечению новых членов оказались очень неудачными; он принял в общество одного только Майбороду.

Приказ императора Николая I от 12 июля 1826 г. об исключении осужденных по приговору и сентенции Верховного уголовного суда из списков полков и бригад. Подписан генерал-адъютантом бароном И.И.Дибичем. Печатная копия. 32х20,5 см. ГИМ

Помимо генерал-интенданта 2-й армии, Алексея Юшневского, второго "директора" общества, у Пестеля было только два близких к нему единомышленника, вполне подчинявшихся её влиянию,— отставной полковник Василий Давыдов и генерал-майор князь Сергей Волконский. Они всегда соглашались с Пестелем на заседаниях общества, не поверхностно усвоенные ими идеи Пестеля не составляли их твердых убеждений. Они относились к делу слишком пассивно и также почти не действовали. "Клянусь", показывал Давыдов на следствии: "что я и Волконский не давали никакой важности сим речам (речам Пестеля о цареубийстве), и я думаю о Юшневском то же, почитая все сие пустыми словами. Конечно, мудрено мне сие доказать, но если бы известно было, как происходили таковые разговоры, как мало, вышедши из той комнаты, где их слышали, о них мы думали, оно бы понятно было... К несчастью моему, когда я услышал другие речи и мнения (более решительные, о приступе к действиям), имел постыдную слабость не возражать, а потакать оным, боясь казаться слабым и бесхарактерным, но не верил никогда исполнению. В последние времена я начал образумевать, и, если бы не так скоро открыто было общество, ни меня, ни Волконская в нем бы не нашли". Это показание кажется вполне искренним и прекрасно характеризуете отношение к обществу двух друзей Пестеля. Давыдов и кн. Волконский были, говорить Пестель, руководителям второй управы, правой или Каменской (по месту их жительства в сел. Каменке), образованной вместе с двумя другими управами, ТульчинскоЙ и Васильковской, в 1823 г. "Каменская управа", признается Пестель: "действовала вяло". На самом деле её, также как ТульчинскоЙ, не существовало. Кн. Волконский и Давыдов даже не старались привлекать новых членов. Не делая ничего по своей управе, они участвовали только несколько раз в общих заседаниях руководителей управ, причем всегда пассивно соглашались с мнением Пестеля. Кн. Волконский, кроме того, как мы упоминали, два раза, по поручениям Пестеля, вел переговоры в Петербурге с руководителями Северного общества. Из членов Каменской управы ревностным деятелем был один лишь отставной подполковник А. В. Поджио (1-й), принятый с 1823 г., "пламенный член, неукротимый в словах и суждениях".

Наиболее деятельными и влиятельными членами Южного общества были, помимо Пестеля, Серией Муравьев-Апостол, подполковник Черниговского Пехотного полка, и Михаил Бестужев-Рюмин, подпоручик Полтавского пехотного полка. Сергей Муравьев присоединился к Южному обществу в 1822 г., а через него в 1823 г. принять был М. Бестужев. Они не сразу подчинились мнениям Пестеля, а сначала, в особенности С. Муравьев, горячо спорили против его программы установления республики путем революции; но вскоре, в ноябре 1823 г., на съезде у Давыдова в Каменке, объявили, что переменили свои мнения и вполне принимаюсь программу Пестеля. "Русская Правда", в кратком изложении, составила их политический завет, который они затем деятельно распространяли среди других членов.

В 1823 г. С. Муравьев и М. Бестужев объявлены были руководителями Васильковской, или левой управы. Оба они отличались крайнею пылкостью характера, фанатическою преданностью преступным идеям. Послушные Пестелю каменские и тульчинские члены были слишком пассивны; Муравьев же и Бестужев слишком рвались вперед и, признавая авторитет Пестеля, в тоже время против его воли увлекали его за собой. Они, кроме нескольких отдельных членов, присоединили к Васильковской управе открытое ими Общество соединенных славян; они же первые начали сношения с поляками. Первый познакомился с членами польского тайного патриотического союза М. Бестужев. Пестель разрешил ему продолжать переговоры с ними, но при этом настойчиво указывал ему, чтобы "он отнюдь не терял из виду выгодности нашего положения в отношении к полякам, и им давал чувствовать, что мы без них можем обойтиться, а они без нас никак".

Вслед за Бестужевым и Муравьевым Пестель и сам имел одно совещание с польскими депутатами Яблоновским и Гродецким в конце 1825 г. Васильковская управа к концу 1824 г. была по числу членов больше обеих других управ вместе. Она была гораздо деятельнее, но и гораздо независимее от директории и большею частью только сообщала к сведению директорш о своих действиях. В виду этого, с целью теснее сплотить общество и ослабить самостоятельность С. Муравьева, Пестель решил разделить с ним высшую власть над обществом и в ноябре 1825 г. назвал его директором общества, третьим членом директории.

Разработав план революционных действий и вкоренив его в умы членов Южного общества, Пестель не спешил приступать к его осуществлению, сознавая слабость сил общества. Он соглашался на начатие действий, только уступая настояниям пылкого и опрометчивая Сергея Муравьева Апостола. Васильковская управа, руководимая Муравьевым, едва не начала мятежа еще в 1823 г., когда войска 9-й дивизии 3-го корпуса, в которой служили офицерами сочлены управы, стояла в Бобруйске.

В 1824 г. Муравьев, со своими ближайшими единомышленниками, составил план открыть мятеж вовремя ожидавшаяся высочайшего смотра войск 3-я корпуса в 1826 году у Белой Церкви. Пестель с всегда послушными ему Юшневским, Давыдовым и кн. Волконским сильно спорили против этого плана на киевских контрактах 1825 г. и "совершенно её опровергнули". Пылкие васильковские члены общества едва не начали мятежа, без соглашения с Пестелем, в августе 1825 г., во время сбора войск для маневров при местечке Лещине, — но совершенно случайному поводу отнятия команды над полком у одного из сочленов их, Повало-Швейковского. По настоянию Швейковского, они согласились тут же, в Лещине, отложить начало действий до мая 1826 г., решившись, во что бы то ни стало привести в исполнение прежний свой план возмущения у Белой Церкви, вовремя ожидавшаяся высочайшая смотра. Бестужев-Рюмин приехал к Пестелю во второй половине 1825 г. и сообщил об этом решении Васильковской управы. Пестель на этот раз не высказался решительно против. Сознание слабости сил общества заставляло Пестеля охлаждать рвение Муравьева и Бестужева; но он не мог действовать в этом смысле со всей энергией, из боязни внести раскол в Южное общество. "Муравьев нетерпелив и скор", говорил Пестель: "однако-ж, если он начнет удачно, то я не отстану от нее".

Опасность открытия заговора, усиливаемая неосторожностью членов Васильковской управы, побудила Пестеля относиться более сочувственно к плану скорейшего начатия мятежа. "Когда от разговора с другими членами"; говорил он Следственной комиссии: "мне живо представлялась опасность наша и необходимость действовать, тогда воспламенялся и оказывал готовность при необходимости обстоятельств начать возмущение и в семь смысле говорил. Но после того, обдумывая хладнокровнее, решался я лучше собою жертвовать, нежели междоусобие начать... Сие совершеннейшая истина".

Деятельность Пестеля сильно ослабела в 1825 году. Чем ближе становилась развязка, тем трезвее смотрел он на дело. Сознание слабости общества парализовало его энергию. Наиболее страшил его недостаток единства в действиях Северного и Южного обществ. Неудача его попытки сплотить оба общества оставила в его душе глубокий след. Он охладел даже к своему излюбленному труду "Русской Правде" и в течение 1825 г. не написал ничего; если бы он верил в успех дела, он не замедлил бы закончить хотя бы вчерне "Русскую Правду", которая, по его мысли, являлась залогом успеха.

В середине ноября правительство уже имело верные сведения о заговоре.

В последних числах ноября Пестель счел необходимым скрыть все свои бумаги.

По прибытии в Тульчин генерал-адъютанта А. И. Чернышева, командированного начальником Главного штаба И. И. Дибичем для расследования доноса капитана Вятского полка А. И. Майбороды (которого сам Пестель за год перед тем принял в общество) от 25.11.1825), был вызван П.X. Витгенштейном в Тульчин и арестован 13-го декабря 1825 г., в тот же день отрешен от командования полком, содержался под арестом в квартире дежурного генерала 2 армии генерал-майора Байкова

Главнокомандующий 2-й армии граф П.Х. Витгенштейн поручил произвести следствие генерал адъютантам Чернышеву и Киселеву. Во время нахождения Пестеля под арестом, кн. Волконскому удалось обменяться с ним несколькими словами. "Prenez courage", сказал он, и Пестель отвечал: "Je n'en manque pas, ne vous inquietez pas". Он обещал не выдать никого. Из 38 вопросов, предложенных ему Киселевым и Чернышевым 22-го декабря 1825 года, Пестель увидел, что следователи знают уже все существенное о тайном обществе и заговоре, но на все вопросы ответил незнанием. "Никто из членов тайного общества мне неизвестен", писал он в своих письменных ответах; "не имея никакого понятия об упоминаемом тайном обществе, ничего не могу объяснить о средствах, им придуманных"; "я никаких законов не писал и потому главные черты оных объяснить не могу" ... , доставлен в Петербург — 3.1.1826 и помещен в Петропавловскую крепость.

Переведенный — 27.12.1825из Тульчина —3.1.1826 в Петербург, в Петропавловскую крепость («Пестеля поместить в Алексеевской равелин, выведя для того Каховского или другого из менее важных") в № 5 Никольской куртины, в тот же день переведен в № 13 Алексеевского равелина, где содержался до конца и узнав, что после 14-го декабря большая часть членов общества уже арестована, Пестель перестал упорствовать и в одном из первых допросов в Петербурге назвал фамилии всех участников тайных обществ с 1817 г., каких только мог припомнить.

Показание П.И. Пестеля о совещании тайного общества в 1820 г. на квартире Ф.Н. Глинки.  8 февраля 1826 г. ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 5. Л. 5.

«1826 года 8 февраля высочайше учрежденный Следственный комитет требует от г[осподина] полковника Пестеля следующего показания: В дополнение сказанного вами о совещании, происходившем в 1820 г. в квартире полковника Глинки, объясните: были при сем совещании полковник фон дер Бриген, Павел Колошин, Нарышкин и Семенов (и какой именно?), а также, какого они были мнения и какого рода подавали утвердительные или отрицательные голоса свои? Бриген и Калошин, сколько припомнить могу, находились при сказанном совещании, Нарышкина при оном не было, а касательно Семенова, никак утвердительно сказать не могу, но, кажется, что и он был при том. Сей Семенов есть статский чиновник, а иначе его описать не знаю. Все присутствовавшие при сказанном совещании подали голос в пользу республиканского правления, как то уже имел я честь Комитету объяснить. Глинка говорил в пользу монархического, но голос, наконец, дал тоже в пользу республиканского. Полковник Пестель."

Сначала он рассказал об устройстве и целях тайных обществ в общих чертах, но затем, увидев из вопросов, предлагавшихся Следственным комитетом, что другие обвиняемые не скрывают ничего, кроме того, что могло послужить к отягчению собственной вины, он в длинных письменных ответах раскрыл все подробности образования и устройства обществ, их планов и заговоров. Показания Пестеля лучше всего уясняют общую внутреннюю историю тайных обществ, причины их возникновения, их организацию н развитие, борьбу господствовавших в них идей. Его соучастники, в целях самозащиты, взвели на него много не столько прямо неверных, сколько преувеличенных обвинений. Чтоб оправдать себя, некоторые все свои преступные идеи приписывали влиянию злого гения Пестеля. На вопрос Комитета: "Кто из членов наиболее стремился к распространению и утверждению мнений и к самому начатию действий общества советами, сочинениями и влиянием своим на других?" — большая часть южных членов согласно называла Пестеля. Полковник Пестель В. Аврамов ответил: "Пестель над всеми тульчинскими членами имел поверхность и, можно сказать, один действовал". К этому он прибавлял следующую гибельную для Пестеля тираду: "ежеминутно обдумывая горестное мое положение, могу сказать, что ввергнуть в оное не собственным преступным каким-либо желанием, но чрез обман меня полковником Пестелем, злейшим из людей, с коими я встречался когда-либо в жизни моей". Другие объясняли, как поддавались они Пестелю, соглашались против волн с его мнениями, не имея сил противостоять его авторитету. "Помню", раз сказывал В. Давыдов: "об одном собрании у кн. Волконского... Пестель говорил о разных предметах своих проектов... Против всех статей я покушался говорить, но имел слабость против своих мнений уступить мнению Пестеля, как и в важнейших, к несчастью, разговорах". Ту же самую черту в отношениях членов общества к Пестелю отмечает И. В. Басаргин: "весьма часто, в некоторых даже ничтожных разговорах, нам казалось, что Пестель рассуждает несправедливо, но, не решаясь с ним спорить, мы оставляли его при его мнениях и говорили без него о сем между собою".

Ответ П.И. Пестеля на вопросные пункты от 13 января 1826 г. Государственный архив Российской Федерации. Ф. 48. Оп. 1. Д. 394. Л. 168–169. Показание написано рукой П.И. Пестеля и хранится в его следственном деле.
	«На 14-ой. Я не слыхал, чтобы в Дрездене существовало особое тайное общество, но только, что в сем городе находится часть польской Дирекции с бумагами Польского общества, дабы оные сохранить там в лучшей безопасности. Какими же средствами производились сношения Польского общества с прочими в Европе, того не знаю. Да и коротко было слишком время моего свидания с князем Яблоновским, чтобы успеть можно было о всех сих подробностях узнать. К тому же виделись мы тогда с ним в первый раз, и неловко было на первый случай мне ему делать вопросов, показывающих одно только любопытство: тем более что со стороны поляков все еще видна была некоторая к Русским недоверчивость. На 15-ой. Тот же самый князь Яблоновский мне сказывал, что Польское общество находится в сношении с Англиею, оттуда деньги получает и что им также оружие обещают; но до какой степени им из Англии содействовали, деньгами поддерживали и в них участие принимали, о том он ничего не объяснял; а потому и я ничего более о том не знаю и не могу объяснить. На 16-ой. Все действия Союза благоденствия ограничивались до сих пор, сколько мне известно, одним сословием дворянства и службою военною. Ежели и приняты в общество гражданские чиновники, то весьма мало. На 17-ой. Дух преобразования был духом Союза благоденствия и потому был распространен там, где общество имело своих членов и именно между сочленами. Следовательно, наиболее в Гвардии, потом в 3 корпусе, потом во 2 армии. Что же до нижних чинов касается, то между ими дух преобразования не был распространен, а существовал дух неудовольствия, изъявляемой особенно Семеновскими солдатами, служащими в 3 корпусе, как о том я слышал от Бестужев-Рюмина. На 18-ой. Я прежде полковника Бурцова находился в Тульчине и потому прежде его там действовал. По прибытии же Бурцова действовали мы вместе. Первоначальные члены были: свитский подполковник Комаров, доктор Вольф, полковник что ныне генерал-майор Кальм, полковник что ныне обер-прокурором в Сенате Краснокуцкой. А потом Юшневской, полковник Аврамов и адъютант Ивашев. Чрез генерал-майора же Кальма – полковник Непенин и подполковник Хотяйнцов. Я сих членов называю первоначальными, потому что они приняты были в продолжение 1819 года."
	«На 19-ой. В первом Союзе благоденствия отличались от прочих членов так называемые Коренные члены, то есть те члены, которые к сему Союзу принадлежали с самого начала его введения и образования. Когда зимою с 1820 на 1821 год назначался съезд в Москву для совещания о преобразовании Союза, тогда были к сему съезду приглашены все Коренные члены; а Думы должны были назначить депутатов. От тульчинской Думы послан был Комаров как депутат, а Бурцов поехал как Коренной член. По возвращении Бурцова и Комарова из Москвы, узнали мы все там происшедшее от Комарова прежде, нежели Бурцов по поручению о том в Думе объявил. По сему прежде собрания Думы был у нас о том разговор с Юшневским. Из неудовольствия всех членов нашей Думы о московском происшествии видно уже было, что большая часть склонна не признать объявленного уничтожения Союза. По сему обстоятельству говорил мне Юшневский прежде собрания Думы, что он намерен в оной представить обо всех опасностях и трудностях предприятия, дабы испытать членов и удалить всех слабосердых, говоря, что лучше их теперь от Союза при сем удобном случае удалить, нежели потом с ними возиться. Когда Дума была собрана и Бурцов объявил о московском уничтожении союза, а потом вышел, и за ним Комаров, тогда Юшневский проговорил свою речь, которая не только никого не удалила от Союза, но напротив того самолюбие каждого подстрекнула, и полковник Аврамов первой сказал, что ежели все члены оставят Союз, то он будет его щитать сохраненным в себе одном. После сего все члены объявили намерение оставаться в Союзе, и тут было замечено, что Московская чрезвычайная дума имела поручение преобразовать Союз, и потому преступила границы своей власти, объявя Союз уничтоженным. А потому Тульчинская Дума признает Союз существующим с прежнею целью и в прежнем значении. То и другое было подтверждено, и при том сделаны некоторые перемены в образовании Союза. Все тогда присутствовавшие члены приняли название Бояр Союза и выбрали в председатели Юшневского, меня и Никиту Муравьева, предполагая, что он, подобно нам, не признает уничтожения Союза : ибо он не был в Москве. Вот самое вернейшее и подробнейшее повествование всего сего происшествия. В скоре после того получили мы известие от Никиты Муравьева, что многие члены в Петербурге точно также поступили, как тульчинская Дума. Вот начало Северного и Южного округов того же самого Союза благоденствия, продолженного и притом исправленного. Членами тульчинской управы были тогда Юшневский, Аврамов, Волф, Ивашев, адъютанты Крюков 1, князь Барятинской и Бассаргин, Свитской Крюков 2"
	«князь Волконский, Василий Давыдов и я. князь Волконский и Давыдов, хотя и не присутствовали при сем случае, но, узнав о происшедшем, объявили, что они во всем с Думою согласны и остаются членами общества. На контрактах 1822 года присоединился Сергей Муравьев к Южному округу, а чрез него в 1823 году на контрактах же был принят Бестужев-Рюмин. На обоих контрактах находились Юшневский, Давыдов, князь Волконский, Сергей Муравьев и я. В 1823 году разделился Южный округ на три управы: Тульчинская осталась в прежнем составе. Сергей Муравьев и Бестужев-Рюмин с их частями составили Васильковскую управу, которая называлась левою; а Давыдов и князь Волконский составили Каменскую управу, которая называлась правою. Все три находились под ведением Тульчинской директории. Каменская управа приобрела только Лихарева, графа Полиньяка и отставного Поджио. Подполковник Ентальцов был мною в оную передан, а прежде того был он принят в Союз полк[овником] Аврамовым. По прибытии майора Поджио, брата отставного, из Петербурга, где он принят был в общество, поступил он в Каменскую управу и принял капитана Фохта. Лихарев принял Бошняка, а чрез сего последнего начались сношения с графом Виттом. князь Волконский в 1824 году ездил на Кавказ и привез оттуда некоторые сведения о Кавказском обществе. Майор Поджио ездил в том же году осенью в Орел с намерением там видеться с какими-то двумя князьями Голицыными, в отставке находящимися, и посредством их узнать о духе войск, там расположенных, но возвратясь, говорил, что их не застал, не видал и потому ничего там не сделал. Какие же это князья Голицыны, я в точности не знаю, но полагаю, что один из них служил прежде в л[ейб]-г[вардии]Преображенском полку. генерал-майор Кальм убыл с полком в 1820 году из 2-й армии в 1-ую и в Москве узнал об объявлении, что общество уничтожено. Возвратясь ко второй армии в 1821 году, имел я с ним об обществе разговоры, но он скоро заболел, ездил потом в чужие краи и, таким образом, в обществе с того времени не участвовал. Вот все действия и происшествия по Каменской управе. Тульчинская управа с самого начала 1821 года впала в бездействие, и с того времени все ее приобретения в течение пяти лет состояли в некоторых свитских офицерах, а именно: Фаленберг, Бабрищевы-Пушкины 1-ый и 2-ой, Черкасов, Загорецкий, Аврамов, Заикин и покойник Филиппович. Сверх того был еще принят в общество майор Мартынов 35 егерского полка, который чрезвычайно болен, находится при своем брате, командире Пермского полка. Вместе с Лорером принял я полковника Лемана, а чрез Майбороду – Старосельского."

Члены Тульчинской управы имели полное основание указывать на сильное влияние Пестеля. В важный момент возникновения Южного общества после закрытия Союза Благоденствия, Пестель сыграл решающую роль. Говоря о совещании в Тульчине, на котором решено было не признавать московского постановления о закрытии общества, Следственный комитет указывал Пестелю 1-го апреля 1826 г.: "Бурцов и Юшневский утверждают, что когда Бурцов в собрании тульчинских членов объявил об уничтожении Союза, то вы первые, возвыся голос, доказывали, что московские члены не имели права прекращать оного, и что вы решились продолжать его. По отзыву же прочих, тут присутствовавших ваши доказательства и влияние и речь Юшневского были главным для них убеждением". Признавая свое влияние на исход этого заседания, Пестель в оправдание указывал на общее расположение умов, на настроение членов, облегчавшее его задачу. Он говорил, что в Тульчине еще раньше сообщения Бурцова гнали (от Комарова) о решении московского съезда и что "в сие время показывали все члены неудовольствие свое на счет уничтожения союза московским заседанием, и из сего неудовольствия... видна была склонность их не признавать уничтожения общества". Затем Пестель сознавался: "если бы я в сие время сталь говорить в пользу уничтожения общества и при том бы объявил, что оное признаю и от общества удаляюсь и отстаю, да если бы к тому же и Юшневский меня в том поддержал, то я точно полагаю, что мы успели бы прочих членов уговорить общество прекратить, и я, конечно, должен всегда в том себя упрекать, что сие не сделал. Однако же прежде еще собрания думы для выслушивания Бурцова, показывали уже все члены свое неудовольствие о том, что в Москве было решено, и в то же время показывал и я свое о том же неудовольствие: а потому, ежели сие на них так сильно подействовало, как они говорят, то тем сильнее делается моя скорбь, что одним влиянием своим вовлек их в несчастный путь тайного общества; но, как мне кажется, то по их тогдашнему расположению духа было достаточно на то решимости в них самих". "Решимость сочленов, действительно, несколько смягчала вину их руководителя. Но следует заметить, что у большинства членов, как видно из вышеизложенная, преступная решительность была минутным порывом, у других она была следствием необузданной пылкости характера, и только у Пестеля она была сознательным, последовательным расчётом. Руководящая роль Пестеля в деле возникновения, развития и сплоченности Южного общества ясно вытекала из всех показаний обвиняемых. В защиту свою Пестель старался ослабить самостоятельное значение Южного общества. Он настаивал на тесной, преемственной связи Южного общества с Союзом Благоденствия и упорно проводил взгляд на Южное и Северное общества, как на два округа единого, сохранившаяся вопреки решению московская съезда, Союза благоденствия. Южное общество он называет не иначе, как южным округом. Из собственных же его показаний видно, однако, что Южное и Северное общества были совершенно обособлены, что между ними не было, не смотря на старания Пестеля, ни единства целей, ни единства управления и устройства. Благодаря настойчивости Пестеля, Южное общество, или "южный округ союза", покорно приняло и затем неуклонно держалось его выработанной, вполне определенной программы введения республики посредством революционного образа действий и цареубийства. Это опять-таки вытекало с очевидностью из показаний всех членов. Чтобы ослабить это обвинение, Пестель утверждал, что проводившаяся им программа, республиканская и революционная, была принята Союзом Благоденствия в 1820 г. до образовавшаяся в нем раскола, и что руководимое им Южное общество только сохранило развившиеся помимо него идеи петербургской Коренной думы Союза Благоденствия. Поэтому Пестель настойчиво придавал исключительное значение тому заседанию петербургской думы Союза в 1820 г., на котором все члены голосовали в пользу республики; он говорил об этом решении, как о правильном постановлении законодательной власти союза; но однажды сам же неосторожно ослабил этот пункт своей защиты, указав, что члены союза вообще отличались крайней неустойчивостью мнений: "вообще в Союзе с самого его начала до самого конца ни одно правило не было постоянным образом в памяти членов и весьма часто то, что сегодня было решено, завтра опять поступало на суждение и спор". Другие члены были ближе к истине, когда утверждали, что участники заседания смотрели на указанное решение, как на один из "разговоров". Комитет заметил это противоречие в показаниях Пестеля, но он на последующих допросах опять повторял, что Южное общество только держалось программы, принятой Союзом в 1820 г.

Преступную мысль о цареубийстве разделяли очень многие члены тайных обществ. Но никто не пропагандировал ее так последовательно, как Пестель, у которого она составляла необходимый пункт разработанной программы революции.

Комитет по делу 14-го декабря в результате следствия так охарактеризовал Пестеля и его участие в преступной деятельности тайного общества: "он беспрерывно и ревностно действовать в видах общества с самого вступления по самое его арестование. Он не только самовластно управлял Южным обществом, но имел решительное влияние и на дела Северного. Он господствовал над сочленами своими, обворожал их обширными познаниями и увлекал силою слова к преступным намерениям его разрушить существующий образ правления, ниспровергнуть престол и лишить жизни августейших особь императорская дома; словом, он был главою общества и первейшею пружиной всех его действий".

Пестель был человек большого ума, широкого образования, властной силы характера. Пушкин записал в дневнике после свидания с ним: "умный человек во всем смысле этого слова... один из самых оригинальных умов, которых я знаю". Главнокомандующий гр. Витгенштейн говорил, что он везде будет на своем месте и на посту министра, и в командовании армией.

Гр. Пестель Д. Киселев дорожил его обществом. Таких людей, как его тульчинские сочлены, Юшневский, Аврамов, Вольф, Пестель совершенно подавлял силой своей личности и знаний, подчинял себе до полного их обезличения.

Более сильные люди, как Рылеев, удалялись от него из боязни, что он подчинить их себе против их воли. На членов Южного общества он имел, действительно, громадное влияние. Рано усвоив революционные и республиканские идеи, разработав программу, как революции, так и новых свободных учреждений, он стал настойчиво их пропагандировать в Союзе Благоденствия еще в 1820 году.

В Тульчине в 1821 г. он организовал небольшой кружок единомышленников, подчинив их своему влиянию, и затем успел распространить свои идеи в более широком круге членов Южного общества. Он настойчиво проводил свои идеи и в Северном обществе, стремясь объединить его с Южным, подчинив своему влиянию, и успел найти в Петербурге несколько приверженцев. Когда её более пылкие и опрометчивые сотоварищи по обществу, проникшись его идеями, начали составлять планы немедленная осуществления его революционной программы, он сдерживал их, но единственно потому, что находил решительные попытки их преждевременными, по слабости общества, а иногда и одобрял их, в свою очередь увлекаемый ими вперед по пути, им же самим указанному. Верховный Уголовный суд, учрежденный 1-го июня 1826 г., имел, поэтому, полное основание не только выделить Пестеля из общих разрядов подсудимых, вместе с непосредственными руководителями и главными участниками мятежа: Кондр. Рылеевым, Сергеем Муравьевым-Апостолом, Мих. Бестужевым-Рюминым, Петром Каховским, — но и поставить его среди них на первое место.

Это решение Верховного Уголовного суда основано было на постановлена образованной из членов суда "разрядной комиссии" (комиссии для определения разрядов преступников), председателем коей был М. М. Сперанский.

Верховный Уголовный суд приговорил пятерых преступников "вне разрядов" к смертной казни четвертованием. Император Николай I указом 10-го июля 1826 г., смягчив приговор суда почти по всем разрядам, повелел сделать новое постановление о преступниках вне разрядов. Тогда Верховный Уголовный суд 11.7.1826 приговорил их к повешению. Этот приговор был исполнен 13-го июля 1826 г. в кронверке Петропавловской крепости.

Показание П.И. Пестеля в ответ на вопросы о воспитании и причинах появления вольнодумства. Конец апреля 1826 г. ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 394. Л. 147.
	«Ответ на 1-ой пункт. Имя и отчество мои суть: Павел Иванов сын Пестель. Имею отроду 32 года, скоро минет 33. На 2-ой. Я принадлежу к лютеранскому исповеданию и бывал у святого причастия каждый раз, что встречал светлое Христово Воскресение в Петербурге, но не бывал, когда проводил его в армии. В сем году я был у исповеди и святого причастия, а перед тем был в 1820-м году. Во все же время пребывания моего при Второй армии не был за неимением лютеранского священника. В 1824-м же году не был, потому что в то время очень был болен и не выходил из горницы. На 3-ий. Ныне царствующему государю императору я не присягал на верное подданство, ибо арестован был в Тульчине 13 декабря прошедшего 1825 года прежде получения известия о вступлении государя императора на Всероссийский престол. На 4-ой. До 12-ти лет возраста воспитывался я в доме у родителей, а в 1805 году отправился с моим братом, что ныне полковник кавалергардского полка в Гамбург, а оттуда в Дрезден, из коего в 1809 году возвратились в родительский дом. В сие время отсутствия из отечества управлял нашим воспитанием некто Зейдель, который, вступя в Российскую службу, находился в 1820-м году при генерале графе Милорадовиче. В 1810-м году был я определен в Пажеский корпус, откуда выпущен в конце 1811 года прапорщиком в Лейб-гвардии Литовский, что ныне Лейб-гвардии Московский полк. О политических науках не имел я ни малейшего понятия до самого того времени, когда стал готовиться ко вступлению в Пажеский корпус, в коем их знание требовалось для поступления в Верхний класс. Я им тогда учился у профессора и академика Германа, преподававшего в то время сии науки в Пажеском корпусе. На 5-ой. По выходе их Пажеского корпуса занимался я наиболее военными и политическими науками и особенную имел склонность к политическим, а потом к военным. На 6-ой. Зимою с 1816 на 1817 год слушал я курс политических наук у профессора и академика Германа в его квартире на Васильевском острову, но мало у него тогда почерпнул новых познаний, потому что оно почти то же читал в лекциях своих, что прежде от него слышал в Пажеском корпусе. Форма преподавания была другая, но существо предметов то же самое. На 7-ой. Я никакого лица не могу назвать, кому я мог бы именно приписать внушение мне первых вольнодумных и либеральных мыслей, и точного времени мне определить нельзя, когда они начали во мне возникать: ибо сие не вдруг сделалось, а мало-помалу и сначала самым для самого себя неприметным образом. Но следующим образом честь имею Комитету о том доложить с самою чистосердечнейшею и полнейшею откровенностью. – Когда я получил довольно основательные понятия о политических науках, тогда я пристрастился к ним. Я имел пламенное рвение и добро желал от всей души. Я видел, что благоденствие и злополучие царств и народов зависит, по большей части, от правительств, и сия уверенность придала мне еще более склонности к тем наукам, которые о сих предметах рассуждают и путь к оным показывают. Но я сначала занимался как сими науками, так и вообще чтением политических книг со всею кротостью и без всякого вольнодумства, с одним желанием быть когда-нибудь в свое время и в своем месте полезным слугою государю и отечеству. Продолжая таким образом заниматься"
	«начал я потом уже рассуждать и о том: соблюдены ли в устройстве российского правления правила политических наук, не касаясь однако же еще Верховной власти, но размышляя о министерствах, местных правительствах, частных начальствах и тому подобных предметах. Я при сем находил тогда много несообразностей, по моим понятиям, с правилами политических наук и начал разные предметы обдумывать: какими постановлениями они могли бы быть заменены, пополнены и усовершенствованы. Обратил также мысли и внимание на положение народа, причем рабство крестьян всегда сильно на меня действовало, а равно и большие преимущества аристократии, которую я считал, так сказать, стеною между монархом и народом стоящей, и от монарха ради собственных выгод скрывающей истинное положение народа. К сему стали в мыслях моих в протечении времени присоединяться разные другие предметы и толки, как то: преимущества разных присоединенных областей, слышанное о военных поселениях, упадок торговли, промышленности и общего богатства, несправедливость и подкупливость судов и других начальств, тягость военной службы для солдат и многие другие тому подобные статьи, долженствовавшие по моим понятиям составлять предмет частных неудовольствий, и чрез коих всех совокупление воедино представлялась моему уму и воображению целая картина народного неблагоденствия. Тогда начал во мне возникать внутренний ропот противу правительства. Возвращение Бурбонского дома на французский престол и соображения мои впоследствии о сем происшествии могу я назвать эпохою в моих политических мнениях, понятиях и образе мыслей: ибо начал рассуждать, что большая часть Коренных Постановлений, введенных Революциею, были при Ресторации Монархии сохранены и за благие вещи признаны, между тем как все восставали против Революции, и я сам всегда против нее восставал. От сего суждения породилась мысль, что Революция, видно, не так дурна, как говорят, и что может быть даже весьма полезна, в каковой мысли я укреплялся тем другим еще суждением, что те государства, в коих не было революции, продолжали быть лишенными подобных преимуществ и учреждений. Тогда начали сии причины присовокупляться к выше уже приведенным; и начали во мне рождаться, почти совокупно, как конституционные, так и революционные мысли. Конституционные были совершенно монархические, а революционные были очень слабы и темны. Мало-помалу стали первые определительнее и яснее, а вторые сильнее. Чтение политических книг подкрепляло и развивало во мне все сии мнения, мысли и понятия. Ужасные происшествия, бывшие во Франции во время революции, заставляли меня искать средство к избежанию подобных, и сие то произвело во мне в последствии мысль о Временном правлении и о его необходимости, и всегдашние мои толки о всевозможном предупреждении всякого междоусобия. От монархического конституционного"
	«образа мыслей был я переведен в республиканский, главнейшее следующими предметами и соображениями: - Сочинение Детюдетраси на французском языке очень сильно подействовало на меня. Он доказывает, что всякое правление, где главою государства есть одно лицо, особенно если сей сан наследственен, неминуемо кончится деспотизмом. – Все газеты и политические сочинения так сильно прославляли возрастание благоденствия в северных Американских Соединенных Штатах, приписывая сие государственному их устройству, что сие мне казалось ясным доказательством в превосходстве республиканского правления. – Новиков говорил мне о своей республиканской конституции для России, но я еще спорил тогда в сторону монархической, а потом стал его суждения себе припоминать и с ними соглашаться. – Я вспоминал блаженные времена Греции, когда она состояла из республик, и жалостное ее положение потом. – Я сравнивал величественную славу Рима во дни Республики с плачевным ее уделом под правлением императоров. История Великого Новгорода меня также утверждала в республиканском образе мыслей. – Я находил, что во Франции и Англии конституции суть одни только покрывала, никак не воспрещающие Министерству в Англии и королю во Франции делать все, что они пожелают, и в сем отношении я предпочитал самодержавие таковой конституции, ибо в самодержавном правительстве, рассуждал я, неограниченность власти открыто всем видна, между тем как в конституционных монархических тоже существует неограниченность, хотя и медлительнее действует, но за то и не может так скоро худое исправить. Что же касается до обеих Палат, то они существуют для одного только покрывала. – Мне казалось, что главное стремление нынешнего века состоит в борьбе между массами народными и аристокрациями всякого рода, как на богатстве, так и на правах наследственных основанными. Я судил, что сии аристокрации сделаются, наконец, сильнее самого монарха, как то в Англии, и что они суть главная препона государственному благоденствию и при том могут быть устранены одним республиканским образованием государства. Происшествия в Неаполе, Гишпании и Португалии имели тогда большое на меня влияние. Я в них находил, по моим понятиям, неоспоримые доказательства в непрочности монархических конституций и полные достаточные причины к недоверчивости к истинному согласию монархов на конституции, ими принимаемые. Сии последние соображения укрепили меня весьма сильно в республиканском и революционном образе мыслей. Из сего изволит Комитет усмотреть, что я в сем образе мыслей укреплен был как чтением книг, так и толками о разных событиях; а также и разделением со мною сего образа мыслей многими сочленами общества. Все сие произвело, что я сделался в душе республиканец, и ни в чем не видел большего благоденствия и высшего блаженства для России, как в республиканском правлении. Когда с прочими членами, разделяющими мой образ мыслей, рассуждал я о сем предмете, то представляя себе живую картину всего счастия, коим бы Россия, по нашим понятиям, тогда пользовалась, входили мы в такое восхищение и, сказать можно, восторг, что я и прочие готовы были не только согласиться, но и предложить все то, что содействовать бы могло к полному введению и совершенному укреплению сего порядка вещей, обращая при том же большое внимание на устранение и предупреждение всякого безначалия, беспорядка и междоусобия, коих я всегда показывал себя самым ревностнейшим врагом. Объявив таким образом в самом откровенном и признательном изложении весь ход либеральных и вольнодумных моих мыслей, справедливым будет прибавить к сему, что в течение всего 1825 года стал сей образ мыслей во мне уже ослабевать, и я предметы начал видеть несколько иначе, но поздно уже было совершить"
	«благополучно обратный путь. Русская правда не писалась уже так ловко, как прежде. От меня часто требовали ею поспешить, и я за нее принимался, но работа уже не шла, и я ничего не написал в течение целого года, а только прежде написанное кое-где переправлял. Я начинал сильно опасаться междоусобий и внутренних раздоров, и сей предмет сильно меня к цели нашей охладевал. В разговорах иногда воспламенялся я еще, но не на долго, и все уже не то было, что прежде. Наконец, опасения, что общество наше открыто правительством, привело меня опять несколько в движение, но и тут ничего продолжительного не делал, и даже по полку оставался на сей счет в совершенном бездействии до самого времени моего арестования. На 8-ой. Я вступил в службу в 1811 году в ноябре месяце из Пажеского корпуса в Лейб-гвардии Литовский, ныне Л[ейб-]г[вардии] Московский полк. По открытии кампании 1812 года находился я во фронте при полку и был с полком в сражении при селе Бородине, где под самый уже вечер 26 августа ранен был жестоко ружейною пулей в ногу с раздроблением костей и повреждением жил, за что и получил золотую шпагу с надписью за храбрость. От сей раны пролежал я до мая месяца 1813 года и, не будучи еще вылечен, но имея рану открытою, из коей чрез весь 1813 год косточки выходили, отправился я к армии графа Витгенштейна, к коему назначен был в адъютанты. При нем находился я всю кампанию 1813 и 1814 годов, и во всех был сражениях, где он сам находился. За Лейпцигское сражение получил я орден святого Владимира с бантом, а за все предшествовавшие дела 1813 года, в коих находился после перемирия, был произведен за отличие в поручики. За кампанию 1814 года получил орден святыя Анны 2 класса. По окончании войны в 1814 году был я переведен в кавалергардский полк с оставлением в прежней должности, в коей пребывал до 1821 года, быв переведен в начале 1820 года в Мариупольский гусарский полк подполковником. В 1821 году, когда открывался поход в Италию, тогда был я переведен в Смоленский драгунский полк, не оставаясь уже более адъютантом. В полку однако же я не был на лицо, потому что сказанный поход в Италию был отменен, а я между тем употреблен был в главной квартире 2 армии по делам о возмущении греков и по сим же делам был трикратно посылан в Бессарабию, представив тогда начальству две большие записки о делах греков и турок, которые и были отосланы к министру иностранных дел. В ноябре 1821 года был я не по старшинству произведен в полковники и в том же месяце назначен командиром Вятского пехотного полка, коим и продолжал командовать до 13 декабря 1825 года. Я никогда не бывал перед сим ни под судом, ниже в каких-либо штрафах, и даже в продолжение всей моей службы ни единого разу не был арестован и выговора не получал; а неоднократно имел даже важные поручения, за исполнения коих так был счастлив, что всегда от начальства одобрение получал."

Похоронен вместе с другими казненными декабристами на о. Голодае (?).

Братья: Владимир (см.), Борис (6.7.1796 — январь 1848), в 1835 вице-губернатор во Владимире, действительный статский советник; Александр, в 1826 поручик Лейб-Гвардии Кавалергардского полка;

Сестра — Софья.