70-й Пехотный Ряжский полк

Старшинство с 1763 г. Декабря 15.

Мундир рядового 30-го егерского полка. Россия. 1807 г. Сукно, холст. каразея, металл. Размеры: спинка 82 см; талия 92 см.

На 25-летний юбилей 14-го армейского корпуса (1877–1902) Солдатская песня Ряжского полка Кому не ведомы, не знамы Полки старые, удалы: Лейб-Московский и Бутырский, Тарутинский и Бородинский?! Кто не слыхал про полк Рязанский, Ряжский, Тульский и Белевский? – Кто не слыхал этих имен, – Не знает славы их знамен! Одни из них Петра ведь знают, Его науку вспоминают: Ведь вместе с ним и за одно В Европу сделали окно! Другим – Суворов батькой был, С ними свет весь удивил: Поляков, турок и французов Наверняка всегда он бил! Когда на Русь беда приспела – Бонапарт войною шел, Полки те не были без дела: Из них каждый в бой пошел. И на Кавказ побывали, Черкесов буйных усмиряли, – Иные там лет десять были, Пока Кавказ не покорили. Другим досталась трудней доля – Встречать врага на Черном море И Севастополь защищать, Чтобы родную Русь спасать! Вот наш корпус и собрали Из этих старых-то полков, А как собрали, то сказали, Чтобы к войне он был готов. Война готовилась не даром: Болгар, слышь, турка обижал – Палил добро у них пожаром И на кол людей сажал!.. Тогда наш Царь-Освободитель, Всех угнетенных утешитель, Султану объявил войну И послал войска к нему. Не долго думали-гадали: Недели в две мы ходу дали Прямо на Дунай – в Галац И лагерем заняли плац. Корпусной наш Циммерман, Обдумав переправы план, Рязанцев, ряжцев посадил – Буджак у турок отхватил! Царь приехал, поздравлял, Благодарил и награждал – Кто первым кровь свою пролил, Знамен своих не посрамил!.. Такой сделавши почин, Корпус наш занял Мачин И, строго наблюдая турок – Ждал переправы главных сил. Потом вперед мы устремились, В Меджидие с турками сразились И, прогнавши их в Праводы, Взяли город Черноводы. Зимой – еще один напор И Базарджик мы с бою взяли, – Тут Сан-Стефанский договор О мире турки подписали. Наш Царь болгар освободил И войска домой пустил, Наш же корпус задержали, Чтоб договор не нарушали. На месте долго не стояли: Пошли Варну занимать, – Тут и Веревкина прислали Сейчас же корпус наш принять. Через Балканы зашагали И в Кырк-Килисе пришли стоять. Бердана ружья нам прислали, Чтобы болгарам Крынка сдать. В землянках зиму отстояли, А весной пошли в Бургас И здесь-то вот мы увидали, Что пароходы ждали нас. В Одессу морем мы приплыли И отстояли карантин, А потом уж по машине – В Седлец, Холм, да и в Люблин. За отличья боевые Царь в полки награды дал: Так сказания былые Каждый полк вновь поддержал! Нарбут, старый генерал, Что на войне с нами бывал – От Веревкина наш корпус Под свою команду взял. Как в отставку Нарбут подал, Крживоблоцкий заступил, А потом уже Столетов Крживоблоцкого сменил. Генерал же Хрещатицкий – Рода старого казак – От Столетова взял корпус Года три тому назад. Теперь, братцы, попируем Во славу трудных прежних дней, Справим дружно, беззаботно, Первый славный юбилей! Перву чару мы наполним – Выпьем за Царя до дна! А потом Начальство вспомним, Пожелавши им добра! Потом встанем в круговую, Вспомним, братцы, стариков – Грянем песню удалую Про былую жизнь полков! Гей, вы, нонешни солдаты! Не отстань от стариков! Будьте смелы, храбры – хваты – Храните вы завет полков!

Полковой праздник 24 Июня.

ИСТОРИЯ ПОЛКА:

1763 г. Декабря 15. В числе одиннадцати полков Украинского Корпуса, сформирован пеший Ряжский полк.

1769 г. Января 16. Назван Ряжским Пехотным.

1769 г. Сформирована егерская команда в количестве 60 человек.

1777 г. Егерская команда отчислена на составление особых егерских полков.

1796 г. Полк переименован в Мушкетерский пехотный полк.

1798 г. Октября 31. Мушкетерским генерал-майора Седморацкого.

1799 г. Июня 28. Мушкетерским генерал-майора Ланжерона.

1801 г. Марта 31. По прежнему назван Ряжским Мушкетерским полком.

1802 г. Приведен в 3-х батальонный состав.

1811 г. Февраля 22. Каждый батальон образован из гренадерской роты и 3-х мушкетерских и назван Ряжским Пехотным полком.

1830 г. 1-й и 2-й батальоны названы действующими, а третий резервным.

1833 г. Января 28. К полку присоединен 30-й Егерский полк (сформированный в 1806 г.), и полк приведен в состав 4-х действующих батальонов и одной нестроевой ротою и 2-мя резервными с 2-мя нестроевыми отделениями.

1834 г. 6-й батальон упразднен, а в запасных войсках повелено иметь для полка ?-батальон № 70.

1842 г. Упразднен 5-й резервный батальон, в запасных же войсках, для полка сформированы для полка, из бесрочно-отпускных, 5-й резервный и 6-й запасный батальоны, в кадровом составе.

1853 г. 5-й резервный и 6-й запасный батальоны укомплектованы бесрочноотпускными и названы резервными батальонами.

1854 г. Сформированы 7-й и 8-й запасные батальоны.

1856 г. Полк приведен в состав 3-х действующих 4-х ротных батальонов с 3-мя специальными стрелковыми ротами, 4-й батальон отчислен в резервные войска, а 5-й, 6-й, 7-й и 8-й батальоны упразднены.

1860 г. Августа 30. Шефом полка Назначен Генерал-Адъютант князь Италийский Граф Суворов-Рымникский.

1864 г. Марта 25. Назван 70-м Пехотным Ряжским,

1876 г. Января 1. в честь 50-летия службы кн. Суворова-Рымниковского полк наименован - 70-м Пехотным Ряжским Генерал-Адъютанта князя Суворова.

1879 г. Полк приведен в 4-х батальонный состава, причем стрелковые роты поступили на сформирование 4-го батальона.

1882 г. Февраля 6. По смерти Шефа, полку повелено наименоваться 70-м Пехотным Ряжским.

ЗНАКИ ОТЛИЧИЯ:

1) Полковое знамя Георгиевское, с надписями: "В воздаяние отличных подвигов, оказанных в благополучно оконченную кампанию 1814 года и за переправу через Дунай у Галаца 10 Июня 1877 года" и "1763-1863", с Александровскою юбилейною лентою.

2) Гренадерский бой, пожалованный 14 Мая 1798 г. Ряжскому Мушкетерскому полку, за усмирение в Феврале 1797 года неповиновавшихся крестьян Орловской губернии села Барсова, во всех 4-х батальонах.

3) Знаки на головные уборы, с надписью в 1-м батальоне: "За отличие в 1854 году", во 2-м батальоне: "За отличие в 1854 и 1855гг.", в 3-м батальоне: "За отличие в 1857, 1858 и 1859 годах" и в 4-м батальоне: "За отличие в 1854, 1855, 1857, 1858 и 1859 годах".

4) Георгиевские трубы, с надписью: "За переправу через Дунай у Галаца 10 Июня 1877 года", пожалованные 12 Октября 1878 года.

5) Полковой знак - утвержден 22 января 1912 г. 

Полковой знак 70-го Ряжского пехотного полка Утвержден 22 января 1912 г. Описание: Золотой крест ордена Святого Георгия, на который наложен золотой круглый лавровый венок. Внутри него расположен золотой совмещенный вензель Императрицы Екатерины II и Императора Николая II, увенчанный золотой Императорской короной с ниспадающими из-под нее и обвивающими венок золотыми лентами, покрытыми эмалью красного цвета, с золотыми датами «1763" и «1863". Под вензелем скрещенные серебряные трубы с Георгиевскими лентами.    Badge of the 70th Ryazhsk Infantry Regiment. Gold cross of the order of St. George on which is laida gold circular laurel wreath. Inside it is the gold combined cypher of the Empress Catherine II and the Emperor Nicholas II beneath the gold Imperial crown with gold ribbons falling from it and entwining the wreath, covered in red enamel and with the gold dates «1763" and «1863". Underneath the cypher are two crossed silver trumpets with St. George ribbons.

ЗНАМЕНА ПОЛКА:

1823 г.

Знамя Ряжского Пехотного полка для 1 и 2 батальона

Знамя Ряжского Пехотного полка для 3 батальона

Знамя Ряжского Пехотного полка для 3 батальона. 1879 г.

Знамя Ряжского пехотного полка 3 батальона 1833 г. Российская империя, 1833 г.
Шелк; масло. Полотнище: 140х140 см; Древко: 333 см; Навершие: 24 см; Подток: 8 см; Скоба: 7 см. ГЭ

Лента знаменная александровская Ряжского пехотного полка
Российская империя, 1863 г. Шелк; вышивка золотом. Лента: 10х75 см;
Бант: 25х10 см; Бахрома: 10 см. ГЭ

Рисунок орденской Александровская знаменной ленты, скоб на
знамени 1-го, 2-го и 3-го батальонов 70-го Ряжского пехотного полка.
Знамёна и знаменные принадлежности 70-го Ряжского пехотного полка 1911-1917 гг.
Папка №171. Изображения знамён и знаменных принадлежностей 18-й Пехотной Дивизии.
Литография одноцветная. 24х30 см. ГЭ

Неизвестный гравер 6 Пехотного корпуса 18-й Пехотной Дивизии.
Штаб-Офицер Рязанского Пехотного полка;
Унтер-офицер Ряжского пехотного полка;
Барабанщик Белевского егерского полка;
Горнист Тульского Егерского полка 1816-1840 гг.
Неизвестный гравер Зауервейд, Александр Иванович (1783-1844)
(Художник) Шифляр, Самойло Петрович (1786-1840) (Художник).
Бумага; литография раскрашенная, 40х31 см. ГЭ

УНИФОРМА ПОЛКА:

Формы Ряжского мушкетерского полка. Неизвестный художник.
Начало XIX в. Неизвестный художник. Российская империя, начало XIX в.
Бумага, акварель, гуашь, бронзовая краска, тушь, перо, 26,5х41,5 см. ГИМ

ПУГОВИЦЫ МУНДИРА:

Пуговица мундирная нижних чинов 36-го Ряжского пехотного или Тульского егерского полков. Российская империя. 1835-1856 гг. d - 2,2 см. МБУК "Евпаторийский краеведческий музей"

БЫВШИЙ ШЕФ ПОЛКА:

Генерал-Адъютант князь Италийский Граф Суворов-Рымникский, с 1860 г. Августа 30 по 1882 г. Февраля 6.

Российский Императорский солдат и продавщица яблок. Автор рисунка: Мартине, Пьер. 1781-1815 (?). Неизвестный гравер, перв. четв. XIX в. Франция, Париж, 1815 г. Издательство "Genty". Альбом раскрашенных гравюр "1-re Suite Costumes militaires Infanterie Russe.". Бумага, резец, офорт, акварель. 27,5х20,2 см. ГЭ.

БОЕВЫЕ ПОТЕРИ:

Отечественная война 1812 г. и Заграничные походы:

Параделов, поручик Ряжского пехотного полка. Ранен 15 июля при Кобрине.

В бытность 30-м Егерским полком:

Агазин, Штабс-Капитан Малороссийского гренадерского полка, ранен. Стена Храма Христа Спасителя — 57.

Бежин, штабс-капитан 30-го Егерского полка. Ранен 4-7 августа при Смоленске.

Васильев Кузьма Арефьевич, майор 30-го Егерского полка. Ранен 29 августа при Крымском.

Гордеев,  майор 30-го Егерского полка. Ранен 29 августа при Крымском. Умер от раны 3 сентября 1812 года.

Епанешников, капитан 30-го Егерского полка. Убит 5 — 7 октября при Смоленске.

Ермаковский, поручик 30-го Егерского полка. Ранен 5 — 7 августа при Смоленске.

Ермолаев, подпоручик 30-го Егерского полка. Убит 5 — 7 августа при Смоленске.

Зайковский, поручик 30-го Егерского полка. Ранен 29 августа при Крымском.

Кадышев, поручик 30-го Егерского полка. Убит 5 — 7 августа при Смоленске.

Киценков Василий, прапорщик 30-го Егерского полка. Убит 26 августа при Бородине.

Кузминский (Кузьминский) Михаил, штабс-капитан 30-го Егерского полка, прикомандированный к 48-му Егерскому полку. Ранен 6 октября при Тарутине «пулей в левую руку навылет с повреждением немного кости".

Лаский Игнатий, прапорщик 30-го Егерского полка. Ранен 29 августа при Крымском.

Мячков 2-й Иван, прапорщик 30-го Егерского полка. Ранен 29 августа при Крымском.

Овчинников 1-й Михаил, штабс-капитан 30-го Егерского полка. Ранен 5 — 7 августа при Смоленске.

Панцырев Дмитрий, поручик 30-го Егерского полка. Ранен 5 — 7 августа при Смоленске и 29 августа при Крымском два раза палашом.

Пастухов Алексей, подпоручик 30-го Егерского полка. Ранен 5 — 7 августа при Смоленске.

Петтеш Густав, штабс-капитан 30-го Егерского полка. Ранен 29 августа при Крымском.

Подбельский Семен, прапорщик 30-го Егерского полка. Ранен 29 августа при Крымском.

Пряжевский, прапорщик 30-го Егерского полка. Пропал без вести 5 — 7 октября при Смоленске.

Рамштейн Павел, прапорщик 30-го Егерского полка. Ранен 29 августа при Крымском.

Рихардт, прапорщик 30-го Егерского полка. Убит 5 — 7 августа при Смоленске.

---

70-ый Пехотный РЯЖСКИЙ ПОЛК в войну 1877–78 гг.

(Воспоминания вольноопределяющегося)

Составил капитан Сергей Гуськов

Люблин, губернская типография, 1909

I. Довоенные дни

В 1876 году разрыв России с Турцией произошел окончательно, и 2 ноября была получена телеграмма о мобилизации армии. Боже мой, какая каша заварилась с этого момента! Не прошло и трех дней, как весь город Козлов был заполнен прибывающими запасными чинами, призванными снова на службу. На железной дороге происходило усиленное движение поездов: то и дело привозила она этих запасных, которых тут же, на вокзале, разбирали фельдфебели нашего полка и уводили с собою в роты. Иные явились в новой форменной одежде, иные – в полушубках и зипунах, но все вообще обросли волосами так, что и признать было трудно в них солдата. Пошла работа у цирюльников, пошла работа в швальне, с утра до ночи набитой запасными, пригоняющими себе новую срочную одежду. В этой суматохе, в этом окружающем меня общем оживлении я едва мог разобраться со своими мыслями. «Что это такое? – спрашивал я себя. – Ведь это последний шаг приготовления к войне? Стало быть, это правда? Правда, что и мы наконец пойдем на турок в защиту Православной Веры и этого несчастного, угнетенного турками народа – болгар?"

С какою завистью смотрели мы, бывало, когда из города отправлялись в Сербию добровольцы: мы сами были движимы этими чувствами – помочь нашему брату-болгарину и отомстить туркам за поруганный Крест, за поруганную Веру Христову; и вот наконец дождались мы, и мы пойдем туда, куда стремились добровольцы!..

Полк собрался на тесный сбор и, несмотря на жестокую зиму, открыл курсовую стрельбу и усиленные одиночные и ротные учения.

Тем временем солдатики распродавали свое добро, что нельзя было в поход брать; тут, разумеется, маклаки погрели руки около нас; но были случаи, что назло этим пиявицам солдатики, собравши свое добро вместе, сжигали все на площади, а офицеры награждали их за убытки деньгами. На улицах города шел набор и лошадей: их тоже собирали, осматривали, сортировали и увозили куда-то.

29 ноября был назначен напутственный молебен нашему полку, для чего полк был собран на городской площади, вокруг собора. Масса народу толпилась кругом нас, а с прибытием полковых знамен эта масса увеличилась еще больше. Несмотря на сильный мороз, солдаты были оживлены и веселы и с любопытством разглядывали публику, угадывая и узнавая своих близких и знакомых, пришедших последний раз, может быть, взглянуть на своих мужей, братьев и помолиться за них. Начался молебен. Молились все горячо и усердно. Я же не мог удержать слез под каким-то тяжелым, а вместе с тем и радостным впечатлением... Это впечатление еще более усилилось, когда наш полковой священник о. Жемчужинков, молодой еще человек, сказал напутственное горячее слово; слезы буквально полились, и я уже их не удерживал, так как видел, что и солдаты, и толпа почти всхлипывали и поминутно сморкались... После речи священника нас окропили святой водой, а командир полка полковник Шелковников, вспоминая славу наших войск в прежние кампании, просил поддержать славу ряжцев, на что из рядов дружно и оглушительно пронеслось: «Постараемся!" И последний раз ряжцы прошли церемониальным маршем по улицам города Козлова...

Посадка в вагоны была назначена на завтра в 4 часа утра; но куда мы поедем – большинству из солдат не было известно. Остаток этого дня мы употребили на сборы в дорогу: выкладывали ранцы с нашим солдатским добром; я тоже занялся этим, причем мне было жалко расставаться с некоторыми штуками белья: все, думалось, пригодится в походе, а потому и ранец оказался довольно тяжелым, хотя сухари уже и не поместились. Многие солдатики подвыпили в среде своих родных и знакомых, а у кого ни того, ни другого не было – хозяин угощал на прощанье.

На другой день в 3 часа утра заиграли «сбор" для 1-го эшелона. На улицах города засветились огни, пошла возня по солдатским квартирам и опять прощание с той же неизбежной выпивкой, так что, когда солдаты стали собираться перед фельдфебельской квартирой со своими тяжелыми ранцами и разными холщовыми сумками, многие из них были уже изрядно выпивши. Тронулись грузно; звонко застучали тяжелые шаги солдат по морозу и звонко отдавался шумный солдатский говор по пустынным улицам города до вокзала железной дороги. Тут слышался вместе с тем и плач женщин – солдатских жен, провожавших нас до вокзала; каждая из них на своих плечах несла солдатский ранец или суму, а благоверный ее шел только с винтовкой, покуривая трубочку. Послышались шутки; иногда какой-нибудь шутник заголосит женским голосом на всю улицу, а солдатики громко хохочут...

Дошли до освещенного вокзала и выстроили фронт; но и тут бабы не могли оторваться от своих: они стояли в 2–3 шагах перед фронтом и тихо плакали. Хотя в это время подошли и другие роты нашего эшелона, но мы довольно долго простояли еще перед вокзалом, так что успели прозябнуть; в вокзал еще не пускали, и мы с завистью посматривали на его освещенные окна. Наконец приказано было войти, и мы стали отогреваться, наталкиваясь друг на друга. В зале 1-го класса был оживленный говор и слышались возгласы: это, как говорили, купечество провожает наших офицеров. По третьему звонку стали нас выпускать поодиночке для посадки в вагоны. Каково же было мое удивление, когда я, выйдя на платформу, услышал приглашение:

– Кавалер, пожалуйте поскорей; выпейте на дорожку за Козловское купеческое общество.

Здесь стояли столы, заставленные стаканами, рюмками и графинами с водкой, а сбоку столов – большие корзины с булками. На приглашение солдаты по очереди подходили к столу, выпивали по стаканчику, а кто мог – и по два, о чем так обязательно упрашивал купчина, как только стаканчик ставился на стол. Я тоже подошел, выпил и получил из рук купца булочку и даже пожелание быть поскорей офицером, когда он заметил на моих погонах шнурки. Так поочередно разместились мы в багажных вагонах, где были поделаны лавки для сиденья; когда вагон наполнился 40 человеками, сейчас же его заперли и уже не выпускали ни под каким предлогом, хотя поезд наш не уходил еще довольно долго. Пока размещались, в вагонах было как будто тепло, или, скорее, мы не замечали холода; но вот все уселись и успокоились, и мороз стал давать себя чувствовать, а когда наконец поезд уже тронулся, то стало еще холодней: ветер поддувал во все щели; ноги и все члены стали коченеть, и этому не предвиделось скорого исхода: поезд наш шел очень тихо.

Однако солдаты скоро нашли способ согреваться: они стали лупить друг друга в спины, во что попало, и так увлеклись этим, что только и видны были подымающиеся руки, и скоро действительно согрелись так, что пар повалил, от чего закапало с крыши вагона на наши крынковские винтовки. Один я сидел и мерз все больше и больше; хотя мне и хотелось потолкаться, но я чего-то стыдился: я так мало еще знал солдат, да и они меня тоже не знали, так как я прибыл в 1-ю роту только две недели назад из учебной команды, где я находился по зачислении меня в полк.

Наконец мы достигли станции Грязи, где нам приготовляли обед; его пришлось-таки долго дожидаться, и солдаты пока закусывали кто чем мог, стоя у своих вагонов и толкаясь по полотну дороги. Здесь была построена громадная столовая и кухня, куда мы собрались обедать всем эшелоном; щи были хотя и не важные, но горячие, так что каждый с жадностью набросился на них. Через несколько минут в бараке этом ничего нельзя было видеть, даже ложку в бак опускали наугад: такой был пар от горячей пищи и дыхания; а спустя еще немного времени стали капать крупные капли с потолка и попадали в ложки и баки со щами, и без того жидкими. Однако поели с удовольствием и разогрелись, а до прихода поезда со 2-м эшелоном время провели у костров, которые были разложены тут же, около кухни.

Поезд наш маневрировал и, к удовольствию солдат, нацепил несколько вагонов 3-го класса. В восторге была 1-я рота и музыканты, когда узнали, что пересядут в эти вагоны! Разместившись там, сейчас же затопили печи и трубочки закурили, позабыв про своих однополчан, разместившихся все в тех же багажных, или, как называли их солдаты, «бычачьих" вагонах...

Ночью мы прибыли в Елец. Нас выстроили на платформе и повели куда-то – в темноте нельзя было разобрать, – а потом по одиночке стали пропускать в двери деревянного барака, очевидно наскоро устроенного. Барак был ярко освещен и заставлен длинными столами, на которых стояли кружки и чайники с чаем. Нас ожидало угощение: каждому солдату давали большую порцию мяса и булку, а затем мы подходили к столам и получали по кружке чаю от слуг, стоявших у столов. Солдаты были очень рады случаю попить чайку и пили сколько кто мог, весело разговаривая и похваливая кого-то за угощение. Толпа увлекла меня в другой конец барака, где я, прижавшись в углу и попивая чай из кружки, огляделся. Здесь был устроен буфет, у которого толпились наши офицеры, а кругом них стояли почтенные купцы в богатых шубах и из своих рук предлагали угощение. Вверху барака были устроены хоры, которые сообщались с низом двумя лестницами; на хорах в это время была разнообразная публика и много дам. Стоном стоял солдатский говор в бараке, но крику и брани не было слышно: все были довольны. Один какой-то важный господин ходил в толпе и приглашал солдат поменьше говорить и побольше пить чаю; толпа почтительно перед ним расступалась и смолкала, многие же, снявши свои шапки, высказывали благодарность. Послышался голос нашего фельдфебеля, который вызвал песенников нашей роты, и сам, будучи хорошим запевалой, повел их на хоры. Раздался заунывный напев запевалы-фельдфебеля, хор дружно подхватил, и полилась дружная песня, которая так и вызвала на глаза слезы... Пели хорошо в нашей роте: на весь полк славились песенники; да и здесь, видно, произвели надлежащее впечатление, так как дамы полезли за платками и смахивали слезы... Купцы набросали песенникам денег, а офицеров благодарили за доставленное им удовольствие. Затем солдаты стали выходить из барака, и каждый считал своей обязанностью поблагодарить кого-нибудь из статских; разместившись в своих вагонах, долго еще толковали об угощении в Ельце и со вздохом добавляли: «Вот бы везде-то так, по-божески..."

Часам к трем вечера 2 декабря прибыли мы в город Орел, где назначилась нам дневка. Забравши свои ранцы и винтовки, мы выстроились на платформе и составили ружья; затем нас повели в крытые платформы, где были расставлены длинные столы, накрытые белыми скатертями и уставленные кружками с налитым в них чаем, а сбоку, около каждой, лежали булки. Мы принялись за чай, но пить было невозможно: чай был налит в кружки почти до краев и до того горяч, что нельзя было взять в руки; зато булки съели быстро, а чай кое-как выпили, когда остыл, тут же, около столов, пощипывая и почесываясь, потому что, отогревшись, солдаты почувствовали присутствие тех паразитов, которые, впрочем, не давали им покоя и во время пути, особенно в теплые дни, и которые переносились, конечно, с одного тела на другое; солдаты называли их «турецкими", что производило впечатление чего-то особенно досадного и страшного. Сейчас же после чая выступили дальше, и в 4 часа были уже на станции, где сели в вагоны и отправились в Курск. В пути, к великому нашему удивлению, мы получали обед и ужин горячий; солдаты были очень рады этому и, когда останавливались на станциях, набрасывались на пищу, как голодные волки, забывая про чай; кое-кто, впрочем, успевал выпить и чайку, в особенности если останавливались подолгу.

В Курск мы прибыли вечером и вошли в вокзал с ружьями и ранцами; обширные помещения вокзала битком были набиты солдатами – есть нельзя было и думать, а тут еще прибыл 2-й эшелон, и теснота еще более увеличилась. Так и простояли всю ночь, не сомкнувши глаз и поминутно толкаясь друг о друга – здесь слышалась брань и неудовольствия. Утром посадили нас опять в вагоны, и мы рады были на этот раз тем же багажным: сесть-то хоть можно было, а то ноги отекли от ночного стояния. Не помню названия станции, туда мы приехали часов в 5 вечера; какие-то монахини из своих рук раздавали нам по кружке чаю и по булке, чему мы были чрезвычайно рады, так как третьи сутки горячего ничего во рту не имели.

В Киев приехали на другой день утром; здесь приготовили нам обед, а после обеда в залах вокзала приготовили чай – как говорили – от Дамского благотворительного комитета. Хлопотали около столов и угощали нас действительно дамы со значком «Красного креста" на рукавах; они были очень внимательны к нам, поминутно ходили между столами и смотрели: кто окончил свой чай, сейчас же лакею приказывали наливать еще и не уходили дальше, пока стакан не подавался; солдаты с любопытством посматривали на этих красивых и важных дам, но держали себя вообще чинно. В 4 часа пополудни сели опять в холодные вагоны и прибыли в город Белую Церковь ночью. В темноте двинулись мы от вокзала к городу и, пройдя версты две, подошли к казармам. Казармы представляли из себя громадное здание в три этажа, но свету ни в одном окне не было видно, да и долго пришлось ожидать, пока пришел сторож и отпер нам двери. Заняли самый верх и стали располагаться, а я сейчас же заснул на голых нарах самым крепким сном, хотя в казармах был ужасный шум до самого утра. Был воскресный день, и никаких распоряжений касательно дальнейшего движения не было; солдаты командами отправились осматривать город. Здесь все было ново для нас: и особого рода постройки, и пирамидальные тополя, и особого рода упряжь на волах, да и костюмы жителей, которые в малом числе ранним утром показались нам, и жиды, высматривающие пришедших солдат и зазывающие их в свои грязные заведения и лавчонки. Построек хороших в городе нет, и он представился нам довольно грязным по наружности, хотя на улицах его и лежал снег. Скоро трактирные заведения были переполнены солдатами, и в разговорах да пересудах о виденном и слышанном выпивали много китайской травы; а поговорить было о чем и было чему посмеяться: солдаты в первый раз слышали малороссийский язык; больше всего, разумеется, смеялись над собой же, вспоминая свои объяснения с жидами и крестьянами; проеханная дорога тоже вызывала различные воспоминания; про холод же в вагонах и помину не было теперь, когда животы разогрели чаем... Обед в казармах был готов почему-то только в 4 часа, да и то не важный: мяса ни кому ни кусочка не попало, а во щах только плавали наши же сухари; однако поели здорово и завалились спать до самого утра следующего дня: до того все были утомлены длинной дорогой!

Наутро стало известно, что в 9 часов утра 1-й батальон выступает на свою новую стоянку – в деревню Ольшанку, где, собственно, назначался штаб батальона и 1-й роты, а остальные роты – по соседним деревням; в означенное время выступили и потянулись длинной вереницей по дороге, занесенной глубоким снегом. Путь был хотя и короткий, всего 10 верст, но утомительный, и мы не скоро достигли Ольшанки; а так как ставили нас к обывателям на довольствие, то и растянули нашу роту на три деревни, недалеко отстоящие друг от друга, так что расстановку окончили только часам к трем. Хозяйка приняла меня приветливо, начала что-то рассказывать, но я мало понимал ее и скоро пробрался на печку греться; заснуть, однако, мне не пришлось: мешали дети, которых заинтересовали мои светлые пуговицы, и они постоянно теребили мою шинель... Потянулись скучные и однообразные дни; занятий пока никаких не было; стояли далеко друг от друга, да и сугробы снега мешали сообщению солдат, так что друг друга почти не видели; вестей тоже никаких не было, только к 2 декабря стало известно, что война с Турцией пока отложена на неопределенное время, по крайней мере до весеннего вскрытия Дуная; да приказ вышел собрать учебную команду и ротные школы, что особенно утешительно подействовало на запасных солдат, постоянно толковавших о том, что «вот-де пойдем опять назад в Козлов, а там, сейчас же, и по домам распустят, что и газеты, вот, про то же говорят"; а газет-то мы, как говорится, и в глаза не видали...

Таким образом, в деревнях мы простояли до 20 февраля 1877 года, когда полк собрали в Белой Церкви на тесный сбор. Здесь только солдаты могли разобраться во мнениях своих о здешней стоянке; говорили, «что стоянка плохая, что где им, хохлам, до российских; одно слово – беднота"; а потом слышны были похвалы и даже хвастовство: один говорил: «Я ел вареники с салом"; а другой ему: «А я – с салом, да и с сахаром..." Я же скажу так: хоть и говорят, «что хохол без сала жить не может", однако я убедился, что они преспокойно живут без сала; дело в том, что народ здесь в кабале у жидов, да и вообще – бедный; провизию готовят только капусту да картофель, а сало да колбасы видят только на Рождество Христово да на Пасху; редко у какого хозяина висит на чердаке сало или окорок свинины, да и этим-то своим добром угощается он не у себя дома, а идет к тому же жиду в корчму, где они справляют свои свадьбы, крестины и поминки. Наберет себе баба в большую миску колбас, капусты, огурцов, завяжет в платок и идет со всей компанией своей в корчму; другая семья – тоже тащит закуску, словом – все, кто что может, ну и угощаются в корчме, обыкновенно стоя, так как в корчмах, кроме одного стола и одной скамейки, ничего нет. Вот этот-то ихний обычай нашим солдатам и не понравился: «То ли дело, – говорят, – дома праздновать: купил вина – и дома сам себе хозяин; делай, что хочешь..." Пища наша у хозяев вообще состояла только из кислого борща с картофелем без мяса: мясо варилось только по большим праздникам; борщ сменялся галушками и варениками, которые солдату больше всего нравились. В конце концов мы до того привыкли и обжились с нашими хозяевами, что нам их жалко было оставлять, а им – расставаться с нами; прощались, когда уходили в город, со слезами; бабы надавали нам своих «паляниц", «балабушк" и «кнышей" так много, что другой земляк, продавши жиду все в первой же корчме, имел порядочную выпивку; большинство же из нас несли эти деревенские подарки в город про запас, где, как известно было, стоять будем у жидов, а стало быть, никакой ласки для себя не увидим.

По сбору полка начались усиленные занятия: открыли стрельбу, ротные учения, маневры и, наконец, все это завершилось смотром Его Императорского Высочества великого князя Николая Николаевича Старшего, который сказал нам, что ряжцы молодцы, что он ожидал от нас, что мы поддержим славу русского войска в ожидаемую войну и покажем всему свету себя молодцами. Смотр солдат был блестящий, и похвалам не было конца; но тяжел был этот смотр для солдат: в то время снег еще не стаял, и ладони от него, все-таки не могли отогреться, и масса ног обратила его в кашу, а потом и в воду, так что разбирали выше колен в воде.

После отъезда великого князя никто не сомневался в том, что война состоится; перестали думать о возвращении в Козлов, а говорили больше о предстоящих походах и войне: «Утром нос трубу" – слышалось часто в разговорах старых солдат; назначение же в то время отъезжающих добровольцев в Сербию подстрекало и нас ужасно: только и речи было про войну, про трубу и болгар, и все с нетерпением стали ожидать объявления войны, что наконец и состоялось 12 апреля.

Оживление повсюду было большое; город как будто проснулся. 20 апреля отслужили напутственный молебен, а 22-го 1-й эшелон под звуки марша выступил из города на вокзал для посадки в поезд. На этот раз все вагоны для нас были 3-го класса, хотя это было теперь и не особенно важно, но все-таки приятно было посмотреть на прощанье на матушку-Русь. На станциях всегда много публики ожидало нас, а мы с музыкой и пением тихо отъезжали; женщины плакали, а мужчины глубоко вздыхали, а один старик крестил отходящий поезд... Не помню, на какой станции нам дозволили выйти из вагонов; прижавшись к решетке, стояла на платформе деревенская баба средних лет и, посматривая на солдатиков, сквозь слезы часто вздыхала.

– Что, голубка, жалко тебе нас? – спросил я ее от нечего делать.

– А, жалко, родненький, жалко! – опять вздохнула она.

– Плачь, – говорю, – баба, плачь! На войну мы идем; может, нам не придется и вернуться, – сказал я; да и сам чуть не заплакал, видя, что после моих слов баба действительно стала плакать...

– Я, – говорит, – вот так-то провожала своего муженька в поход тоже, да и не вернулся, бедненький!.. Без вести что ли пропал, – говорит, и пошла, и пошла рассказывать, а слезы уж ручьем бегут у ней, и платка от глаз не отнимает...

Мне ужасно как стало тяжело, горло что-то сдавило, и слезы тоже полились; я бросился в вагон...

II. На походе

В Бендеры мы прибыли 24 апреля вечером и застали там множество разнородных войск, а платформы на вокзале загроможденными орудиями, лафетами и платформами; говорили, что неделю тому назад отсюда целая дивизия вышла за границу. Поставили нас в городе по обывателям-евреям, по пяти человек и более у каждого, но пища была своя – казенная; солдаты здесь открыли оживленный торг своим добром, какое кой-у-кого еще оставалось лишним, когда узнали, что дальнейший наш путь будем делать на своих ногах. Здесь, в крепости, мне удалось видеть опыт освещения посредством электрической машины в ночное время впереди лежащего пространства; видно было верст на 5 и более, и так ясно, как днем, представлялись все предметы.

Между тем стрельба и учения продолжались своим чередом, пока наконец 4 мая не назначено было выступление в город Галац, куда мы должны были прибыть 16 мая, сделав 209 верст в 12 дней, в числе коих назначено было три дневки. В назначенный день стали собираться с четырех часов утра; но долго ждали еще сбора всего отряда, так что выступили только в 6 часов; сперва, казалось, идти было не трудно: ранец не давил, да и погода благоприятствовала – солнца не видно было, и дул маленький ветерок; но в половине дороги, к большому привалу, стали уставать и едва дотащились, повалившись на землю, как убитые. Разумеется, мы думали, что ранцы наши слишком тяжело наложены, и потому стали выбрасывать все, что казалось еще лишним: наушники, наброшники; выкидывали даже рубахи и сухари; казалось, что после этого непременно легче будет. Когда снялись с привала, то оказалось, что все поле было усеяно разными принадлежностями солдатского имущества; но увы! – напрасно! Стоило только пройти немного – и ранец с новой, как будто, силой давил на плечи, на грудь немилосердно; к этому еще прибавилась жара: солнце показалось и уже пекло, а ветерок не продувал больше... Непривычные к походу, а главное – к такому тяжелому ранцу, мы скоро постирали себе ноги и, похрамывая и морщась на каждом шагу, еле-еле дотащились до деревни Новокаушаны, оставив за собой по дороге много слабых и больных, которые не могли уже двигаться, а валялись на земле, как мертвые. Я и сам чуть было не остался на дороге, чувствуя страшную боль в ногах от натертых водяных мозолей; но стыд удержал меня на ногах, и я кое-как добрел вместе со своей ротой. Разместили нас здесь человек по 8–10 в каждой хате; хоть и большая была деревня, но для бригады едва хватило места. Я сейчас же заснул крепким сном и не слыхал сигнала на обед; так и проспал до вечера. Со страшным мучением я стащил с себя сапоги и, взглянув на ноги, пришел в ужас. «Ну, – думаю, – как могу я завтра идти с такими ногами: придется в лазарет идти"; однако я показал ноги старому солдату из запаса, и он, успокоив меня, что ничего важного нет, намазал свечным салом мои носки и ноги и не велел надевать сапог до самого утра. Спасибо ему большое: действительно – помог! Наутро, когда заиграли сбор, хоть трудно и больно вначале было ходить, но, мало-помалу расходившись, я чувствовал, что могу идти дальше в поход, и мысль о лазарете пропала. Сегодня Рязанский полк пошел вперед, так что мы тронулись только в 6 часов утра; местность пошла волнистая, то и дело что поднимались да спускались; глазам часто представлялся весь отряд с артиллерией, и сердцу было веселей, когда грозная масса со штыками и пушками, блестевшими на солнце, вновь показывалась впереди, на горе, – глаз не хотелось отрывать от этой картины. Идти было теперь легче, в особенности когда играла музыка; солдаты как-то подтягивались, брали ногу и, встряхнув на своих плечах ранцы, шли молодцами. Когда мы подходили к Монзырю – нашему новому ночлегу, нас окропил дождик; пошли еще скорее; здесь, под деревней, мы обогнали рязанцев, которые остановились на малом привале; солдаты лежали на спинах, а офицеры, рассевшись вокруг барабанов, закусывали, не обращая никакого внимания на дождь. В деревне Монзыре нас разместили человек по 30 на хату; хозяева были молдаване и говорили на непонятном нам языке, хотя хорошо разговаривали и по-русски. Я теперь научился обращаться со своими ногами: пришедши – не разувался, а только снимал амуницию и тихо ходил около хаты, пока ноги не просохли, а на ночь снимал сапоги и опять намазывал салом портянки и носки.

Наутро другого дня в 4 часа утра мы выступили в село Бородино; дорога сперва шла ровная, и идти было легко, а с половины дороги начались крутые подъемы и спуски – идти стало труднее, а обоз наш совсем остановился, и к нему назначили роту для помощи; благодаря медленному движению обоза мы делали два привала и потому нисколько не устали. Издали Бородино представлялось очень красивым: видны были правильные улицы из белых домиков и сады; когда же проходили селом, то еще больше дивились чистоте и порядку, и жители были хорошо и опрятно одеты; они теперь все повысыпали из домов своих и смотрели на нас. В хатах было очень чисто и уютно: на окнах – занавески, на кроватях – тоже занавески, и белье чистое, а пол был посыпан желтым песком. Здесь нас разместили человек по 20 на хату, но, разумеется, не все могли поместиться в них; размещались же как кому нравилось больше: кто уходил на чердак, кто в хлев, а кто и просто располагался на дворе, у забора – благо, была хорошая погода; каждый солдат здесь покупал себе молока, которого у жителей было много, и закусывал до обеда сухарями; стали скучать за хлебом: сухари скоро приедаются, да и пища вообще, без капусты, не нравилась солдатам, так как постоянно варили какую-то кашу. Здесь была и лавка, где была, подозревали, беленькая, и дешево покупали сало и ветчину, запасась на дорогу. 8 мая, в 5 часов утра, мы выступили в Тарутино. Весело было идти селением под музыку, на звуки которой колонисты вышли из своих домов; день был не жаркий, и было мало утомления, хотя местность тоже была волнистая. Тарутино показалось нам вдали, с такими же разбросанными улицами, как и в Бородине, только здесь зеленело больше и оно выделялось живописно. В селении оказалось несколько лавочек и казаков, сдерживающих евреев, и мы ротами, перед обедом, шли вволю, которой давно уже не видали.

9 мая выступили в 3 часа в деревню Малороссийск. Дорога шла полесом до самого селения; утро было очень туманное, а потом пошел сильный дождь, который поливал нас в дороге, так что, добравшись до села, мы, не разбирая удобства, кинулись размещаться, кто где мог: все ошарашило, и хаты были заняты, каждому поскорей хотелось укрыться от дождя, который не переставал идти и во весь следующий день, когда мы выступили в Ушицу (Траян). Дорогу размыло дождем так, что очень трудно было идти, хотя в последнее время мы и втянулись в поход; переходы были большие: делали два привала. Ушица представляла уже не такой вид, как предыдущие селения: здесь порядок в постройках и чистоты не было, на улицах – навоз и грязь непроходимая. Была дневка на другой день, и я пошел погулять; на одной улице я был остановлен каким-то господином; он отрекомендовался мне и спросил: не юнкер ли я? Я объяснил, что не юнкер, и спросил, что ему угодно.

– Я, видите ли, хочу поступить в какой-нибудь полк охотником и идти на войну вместе с вами.

И стал рассказывать дальше, что он был добровольцем в Сербии, но вернулся оттуда с целью поступить в войска регулярные. Я насколько умел объяснил, как ему поступить в этом случае, и расстался с ним, раздумывая, как в эдакой глуши находятся люди, движимые такими высокими чувствами...

12 мая, часов в 11 утра, мы переходили румынскую границу, приблизясь к которой, полк остановился и, расположившись покоем вокруг походного аналоя, отслушал молебен с водосвятием. Офицеры и солдаты были очень оживлены и весело разговаривали, отдыхая на траве, после молебна; а когда двинулись дальше, то все по пути рассматривали с удвоенным любопытством в надежде открыть что-нибудь новое, невиданное еще; но нового ничего не попадалось, если не считать румынского городка Болграда и белой акации в его маленьких садиках, которая в то время была в полном цвету и очень хорошо пахла. На улицах города было большое оживление, но главная масса люда были, разумеется, солдаты, которые тотчас же, с прихода, начали отыскивать лавки и трактиры; здесь же, между нашими солдатами, видны были и уланы, которые – как говорили – со дня на день ожидали дальнейшего движения. Городок Болград – маленький и грязный, домики – преимущественно с балкончиками; в домах у румын чисто и светло, но зато поесть ничего нельзя было достать у них, кроме мамалыги, которую они и предлагали за деньги; румыны по-русски уже не говорят, а объясняются с нами знаками. Между прочим, здесь мы были обрадованы тем, что получили хлеб вместо сухарей; да и хлеб же был! – просто, как пряник!..

На другой день, 13 мая, двигаясь на Чишме, мы около Болграда переходили вброд какую-то речку; мост хотя и был, но вследствие разлива реки стоял окруженный со всех сторон водою; сняли сапоги и штаны и стали переходить воду. Здесь было много солдатской потехи: смеялись и шутили над теми несчастными, которые попадались мимо брода и окунались со всем своим багажем в глубоком месте; они вскрикивали в испуге и, неуклюже карабкаясь, выбирались из глубокой воды.

Вытянулись все наконец на высокий берег и стали на отдых, в ожидании обоза. Во 2-й роте собралась большая кучка солдат, и оттуда доносились звуки скрипки; мы тоже подошли туда и увидали, как один белобрысый солдат давал представление под музыку; он обладал замечательной мимикой, и солдаты покатывались со смеху при каждой новой гримасе его телодвижений; кучка солдат все больше увеличивалась, и все шире делался около него круг, чтобы всем видно было; солдаты не уставали, и все больше и больше одушевлялись, притоптывая и прищелкивая под музыку; но вдруг, как к куче, подскакал на коне полковой командир; все стихло сразу, как по команде.

– Что вы тут делаете, ребята? – спросил он.

– Да вот, ваше высокоблагородие, приглянулся им один, а они смотрят, – сказал робко один из солдат.

– А!.. Ну, продолжайте, братцы, я посмотрю, – сказал полковник и стал закуривать папиросу.

Скрипка не слышно стала играть сначала, но вскоре, под ободрение командира, музыкант опять оживился: скрипка не смолкала, а солдаты, позабыв о присутствии командира полка, прислушиваясь к музыке, да и сам полковник давно уже сдал с рук на руки лошадь и сам сидел у него на скрипке, показавшись...

– Как у тебя фамилия? – спрашивал начальник.

– Сочнев, ваше высокоблагородие! – ответил и молодцеватым голосом поправился на месте.

– Какой же ты роты?

– Второй роты, ваше высокоблагородие! – ответил он.

– Молодчина, братец! Спасибо тебе; удружил! Вот тебе... – и дал полковник ему что-то из бумажника.

– Рад стараться, ваше высокоблагородие! – отвечает тот и несмело протягивает руку к бумажке.

– Смотри у меня! Будь всегда таким же веселым солдатом! – проговорил полковник, отъезжая от солдат к обозу.

Тут пошло раздолье еще больше. Сочнев оживился чрезвычайно и, вызвав из 2-й же роты своего подручного, стал проделывать вместе с ним какое-то сложное и чрезвычайно смешное представление, пока наконец не забили «подъем"...

Дорога шла гористая и трудная; скоро открылся великолепный вид на впереди лежащую даль; показались в синеве какие-то горы, и солдаты стали делать предположения на их счет, позабывая про свою усталость.

– Э! Вон он, чертов турка! На тех горах, знать, сидит: это беспременно у его! – говорит один.

– А то где ж, как не у его, – отвечает другой: – вот ты поди до него и подымись, а он-те оттуда палить зачнет!...

– Ну, палить-то и мы умеем, да еще, может, получше: оттуда вышибем его как раз! – заметил кто-то в стороне.

– Ишь ты, вострый какой! Так сейчас и вышиб!.. А Дунай-то река на что? Поди-ка, попробуй! Это, брат, не Воронеж лесной!.. – отзывается к нему с сердцем первый.

– Что пробовать-то: уж, поди, пробовано! А все ж ему не устоять! – И в таком роде пошли препираться друг с другом запасные усачи, которые побольше кадровых слыхали и видели кое-что.

– А что, братцы, много ль верстов-то отсюда до них будет? – задал кто-то вопрос и сразу прекратил препирательства: стали серьезно рассчитывать все, сколько верст до синих гор будет, и после долгих споров пришли к одному заключению: верст 75 – наверное. Дождь в это время начался и поливал нас до самой деревни Чишме; Чишме, однако, не раскатывала: решили, что лучше сухим прикрыться на ночлеге. Чишме – грязная и небольшая деревенька, и ночлег был здесь плох; одно только солдатам понравилось: лишняя здесь была водка: три коньшины на наши деньги продавалась! Но и тут солдаты придумали целую историю, что это неспроста: «Это румыны нашему царю в уважение так низко спустили, а то у них, слышь, водка-то дороже нашей", – говорил он.

Переночевав, мы выступили 14 мая в город Рени, где назначилась нам дневка: дождь, не переставая, лил всю дорогу, и глинистый грунт развезло так, что мы еле-еле тащились, поминутно скользя и натыкаясь друг на друга с ругательствами.

Рени – городишко небольшой, грязный, без мостовых, стоит на самом берегу Дуная; домов хороших в нем тоже не было видно, а все какие-то старые, закопченные и преимущественно занятые кабаками да трактирами. Разместились мы здесь по плохим домам, где никакой мебели, никакой подстилки не было. Показывали нам здесь один дом с пробитой крышей и стеной, – как говорили, – турки с парохода стреляли по городу, и граната попала в этот дом.

Утром множество солдат гуляло по берегу Дуная и любовались противоположным турецким берегом, который, среди утреннего тумана, через широкий разлив, неясно выступал на утреннем солнце; здесь и офицеры наши ходили с биноклями и старались увидать что-нибудь на другом берегу; мы слышали даже переговоры их, что видны люди, видны деревни; но мы, простым глазом, ничего этого не видели и только напрасно таращили глаза. Правее, по горизонту, отчетливо выделялся город Галац с его высокими башнями и тоже довольно высоким берегом Дуная. На самой реке, у нашего берега, стояли два каких-то оснащенных судна, которые тоже не избегли осмотра нашего; а румыны показывали нам на какой-то остаток мачты, торчащей из воды, уверяя, что это был турецкий пароход, затонувший недавно от действия наших торпед. Целый день глазели на все это солдаты и ушли только тогда, когда в другом конце города заиграла музыка; все пошли туда. Перед большим зданием, которое стояло как-то отдельно (говорили, что то был когда-то театр), окруженным недавно еще разбитым садом, стояли два хора музыки: один – Рязанского полка, другой – полка 30-й дивизии, и играли поочередно. На террасе и в саду было множество офицеров и дам, как слышно было по говору, – русских; здесь, стоя у изгороди, солдаты слушали музыку и делали оценку тому и другому хору. С наступлением темноты, вспомнив, что завтра рано выступаем, пошел я в роту, а музыка продолжала играть далеко за полночь, что слышно было и в наших казармах, при наступившей тишине...

16 мая мы выступили в Галац, усилив боковые патрули и сняв надульные и прицельные покрышки, которые нам разрешали надевать в походе. Вышедши на возвышенное место, мы увидали большой разлив воды: это – Дунай затопил соседние болота и озера, так что ширина водного пространства была здесь до 15 верст; перешли реку Прут и вытянулись по шоссе, которое шло длинной лентой среди воды до самого города.

Галац – очень красивый город; стоит на самом берегу реки Дуная, спуски к которому в этом месте были довольно круты; улицы все мощенные, дома в несколько этажей и с балконами; но больше всего солдаты обратили внимание на то, что в оконных рамах каждого дома были вставлены железные решетки, что дало повод к следующему выводу: «Видно, тоже турку боится; вот и загороднились; а куды – как некрасиво: будто в остроге..." Тротуары были запружены публикой, которая, видимо, ждала нас, и мы, под звуки военного марша, вступили в город; на одной улице, против какого-то большого дома, стояла группа военных, среди которых находился наш корпусный командир – генерал-лейтенант Циммерман, который пропускал полк церемониальным маршем, благодаря и хваля каждую роту; действительно, перед молдаванами и румынами мы грязью лицом не ударили, что видно было по одобрительным жестам публики, с прищелкиванием языком.

В одной версте за городом расположились бивуаком, расставив в порядке палатки; только подстилки не доставало для полного удовлетворения; река была перед фронтом недалеко, – там на берегу, и кухни наши были. Скоро по бивуаку появились разносчики с табаком, леденцами и даже водкой; но последних скоро удалили. Три дня простояли мы на отдых и охоранивались; здесь в первый раз удалось нам помыть свое белье, да и самим помыться, а то в походе у нас завелось кое-что, что не давало нам покоя. Затем начались учения, и им, казалось, конца не будет, так как про переправу через Дунай не было ни слуху ни духу, хотя турки верст было и близко, и видно было, как на ладони, даже город Исмаил и кое-какие деревни. Скоро 1-й батальон получил назначение охранять кое-какие пункты на Дунае, и 21 мая выступил; 1-я рота была назначена охранять Барбошский мост железной дороги через реку Серет; один из взводов был разведен на пост, некоторые из них были поставлены в камышах, у самого Дуная, для наблюдения за судами, а некоторые – на реке Серет; самый же важный пост был на мосту, где каждого проходящего унтер-офицер обыскивал и давал провожатого-часового, который все время следования по мосту не должен был спускать с него глаз, чтобы проходящий не останавливался, не нагибался, не бросил бы чего-нибудь. На первых порах посты стояли тревожно, тревожа часто патрули преувеличенными донесениями, но потом освоились и стали внимательно проверять себя прежде, чем донести. Остальная часть роты располагалась у самого моста, внизу насыпи, разставив палатки. Стоянка здесь была отличная: по несколько раз в день купались и, в свободное время, ловили рыбу несложными снастями, придуманными солдатами; рыбы здесь было такое множество, что мы часто готовили ее в общем котле на ужин. Часто громыхали поезда мимо нас в Браилов; проехала 2-я бригада наша, понтонные парки, крепостные орудия, платформы, лафеты и проч., а 25-го числа от нашей роты были вызваны люди для почетного караула на случай проезда Государя Императора. Царский поезд прошел мимо нас быстро; он был разукрашен цветами и флагами; мы были выстроены внизу насыпи, взяли «на караул", но никого не видали. Днем здесь была страшная жара, а ночи очень холодны; но зато, как хороши здесь эти ночи!..

Однако густая масса комаров, как днем, так и ночью, не давала нам покоя, что, единственно, отравляло нашу стоянку здесь. 1 июня, после одиночного учения, наш ротный командир штабс-капитан Греков вызвал тех, кто жил вблизи больших рек, кто умел плавать и грести веслом; я вышел первый, и за мной набралось человек 15–20; он осмотрел нас и сказал, что скоро, может быть, мы будем вызваны, так как переправу через Дунай предполагается произвести командой охотников; «вам первым придется вступить в дело с неприятелем", – прибавил он в заключение. Мы очень были довольны, что попали в число охотников, мы гордились этим, и весь остальной день только и толку было во всей роте про переправу охотниками...

7 июня 4-я рота 65-го Московского полка сменила нашу 1-ю роту у Барбошского моста, и мы опять прибыли в Галац, где в то время приготовлялось кое-что...

III. Переправа

Утром 8 июня вызвали всех гребцов-охотников на середину полка в гимнастических рубашках; здесь приказали нам отомкнуть штыки от винтовок и ружья повесить через плечо на погонном ремне; в таком виде двинулись мы через весь город на пристань, где были собраны все лодки; разместились гребцы по лодкам и под командой майора Каннабиха, у которого был помощником прапорщик Гвоздев, двинулись вверх по течению Дуная, держась нашего берега, а на обратном пути проехали по камышам в середине разлива и исследовали глубину дна. Очень понравилась нам такая прогулка по воде, и никакой усталости не чувствовали мы, хотя все время приходилось грести; с воды был превосходный вид на город и на крутые берега, чем мы и любовались, оживленно разговаривая о будущей переправе.

После обеда на такую же прогулку отправилась другая партия и, возвратившись поздно вечером на бивуак, привезла весть, что на завтра назначена переправа... На другой день с раннего утра множество солдат толпилось вокруг священника с аналоем и со святыми дарами: исповедовались и причащались некоторые, может быть, в последний раз... После обеда пошла суета страшная: весть о переправе была действительно получена; приказали сдать каптенармусам ранцы, а в холщевые сумы уложить только патроны, фуфайки и сухари, да еще дали по двухфунтовой порции мяса; хотя весть эта и не была новой для нас, потому что переправы давно ожидали со дня на день, но я видел, как некоторые солдаты были поражены и с мертвенной бледностью на лице стали суетливо укладывать в сумы то, что нужно было оставить в ранцах, пока не отрезвило их приказание строиться на линейках. Появилось наконец на линейках и начальство; сказали, что переправа будет ночью, что нужно соблюдать тишину и порядок, что нас ожидает слава; и тронулись мы, оставив бивуак нетронутым. 5-я и 11-я, а также 1-я, 2-я и 3-я стрелковые роты двинулись на пристань, что была против лагеря, а все остальные линейные роты – через город к той пристани, где мы всегда садились, отправляясь на прогулки. Толпа собралась около нас, когда остановились мы на берегу; горожане шумно разговаривали на своем румынском языке и постоянно наводили бинокли на турецкий берег. Здесь стоял небольшой пароход и готовился принять нас на свою палубу; на нем проехали мы русло Дуная, а дальше, по разливу, на лодках достигли маленького островка, называемого «Заклый", на котором одиноко стоял какой-то полуразвалившийся двухэтажный домик, крытый черепицей. Вот на этом-то островке все роты и высадились, чтобы ждать своей очереди к переправе, так как лодок было ограниченное число. Наступила темнота, и солдаты, составивши ружья в козлы, стояли и сидели возле них, не двигаясь с места; здесь так было тесно, что, как говорится, яблоку негде было упасть; холод и комары давали себя знать, но помочь горю было нельзя... так как шинели остались на бивуаке, а огней не приказано было разводить, даже курить было нельзя... Некоторые солдаты, а 1-я рота даже в полном составе, очень удобно разместилась в какой-то барже, стоявшей на боку у берега: там и курить было можно, и комаров меньше было, да и не так холодно было.

В то же самое время наши стрелковые роты и роты охотников, сидя на лодках в камышах, без малейшего шума и движения ожидали наступления ночи. С турецкого берега их не было видно, но нужно было соблюдать величайшую осторожность, чтобы преждевременно не быть открытыми, так как здесь никакой тени не было, а была одна только темнота ночи. Вскоре затем начали отъезжать лодки и от островка Заклый. Гребцы работали дружно, взявши заранее направление на маяк, который красной звездой горел на турецком берегу. Командир нашей роты оставался на острове, а с нами был майор Каннабих, у которого в лодке была 1-я стрелковая рота, бывшая в то время еще в полном составе. Безмолвно подвигались лодки вперед. Наши сердца бились сильно, и какое-то томительное чувство, смешанное с ожиданием, наполняло наши груди... Стали удаляться от островка, уже не видно было и его в темноте... Скоро услышали мы сзади какой-то неясный шум; он все усиливался и доносился уже сбоку; наконец, он стал слышен и впереди. Мы с тревогой оглядывались, но ничего не видели; так как наступившая темнота скрывала от глаз все предметы. А шум, между тем, все приближался. Вдруг какой-то громкий удар... точно салют из ружей – как будто наши открыли огонь... Нет, это звук весла, которое со всего размаху опустили в воду и стукнулись... Неужели это наши? Кто их разберет в такой темноте! А впереди и в стороне и сзади – все слышны были удары весел, и все мы, не сговариваясь, остановились, притаив дыхание, с напряжением ожидая, что-то будет?..

Плывем дальше, но все тише, тише, почти без движения, поворачивая лодку в ту или другую сторону, чтобы не налететь на лодку наших... А маяк-то, маяк – его не стало! Как мы его проглядели? Майор Каннабих и прапорщик Гвоздев заспорили между собой: один говорит – мы уклонились вправо, другой – влево. Опять, кажется, виден маяк. Не тот ли это? Нет, не тот... Но вот снова послышался шум, и на этот раз сильнее прежнего, и отчетливо послышались какие-то команды. Неужели турки? Сердце замерло и, казалось, перестало биться; только сильно слышалось биение его... Лодки быстро поворачиваются назад и, налегая на весла, исчезают... Вероятно, наши заблудились и не знают, куда плыть... К счастью, поднялся легкий ветерок, и тучи, низко носившиеся над землей, порядочно-таки поредели. Чу!.. выстрел!.. Еще и еще... Это, наверное, наши пристали к берегу. И мы тоже плывем прямо, без колебания, по направлению к берегу. Слышнее стали выстрелы. Гребите, гребите скорее! Мы дружно налегли на весла. В темноте, не видя берега, руководствуясь только выстрелами, подвигались мы вперед. С берега долетали до нас какие-то дикие крики; это, видно, началась рукопашная... Вдруг, над самым берегом, показались в воздухе огненные точки, которые тянулись через головы наши и падали на воду, издавая какой-то шипящий звук... «Это ружейные пули", – догадался кто-то. Мы пригнулись к самым бортам лодки и тише стали грести... однако это были, кажется, выстрелы не близко. Но что это?... Чу!.. «Ура..." Это, наверное, наши пристали к берегу! Скорей, скорей гребите!.. Солдаты дружнее, изо всех сил налегли на весла. Выстрелы продолжались, и пули стали ложиться вокруг лодок; еще последнее усилие – и толкнулись на берег... Торопясь и перегоняя друг друга, стали выскакивать солдаты из лодок и, не останавливаясь, группами, звеньями устремились вперед, держа ружья на руку и с криком «ура..." Залп встретил их, но залп слабый; наши разглядели дымок из-за скал и опять с криком «ура" бросились туда, прямо в штыки...

Послышались стоны раненых, но не до них теперь; мимо несутся, бегом, вновь высадившиеся к своим товарищам... В это время рассвело совсем, и отчетливо стали видны скалы на высоком горном Буджакском хребте, который подымался в этом месте во ста шагах от берега; передовые залегли уже за ближайшими скалами и открыли стрельбу; к ним присоединялись бегущие от берега и с каждой минутой все больше и больше усиливали цепь. Набралось довольно много; офицеры приказали идти вперед; цепь поднялась и разом, с криком «ура", бросилась на верхние скалы, где залегли турки... Турки не выдержали напора и стали отступать поспешно... Полковник Шелковников приказал, не останавливаясь, идти по пятам, и наши двинулись, не обращая внимания на колючий кустарник, который рвал и одежду, и руки, и лицо; так, карабкаясь на скалы и тяжело дыша, подвигались все вперед и вперед: уже скалы остались позади, уже миновали два перевала, а турки все отступают и отступают...

Наконец они остановились, залегли в высоком хлебе и затрещали своими магазинками. Наша цепь тоже остановилась и легла, отстреливаясь изредка; зря не приказано было стрелять, а сберегать патроны; каждый выбирал себе цель верную, хорошо видимую, или же стреляли на дымок: как выстрелит турка, дымок появится, так сейчас наш посылает туда пулю; а когда заметил, что около него близко пули ложатся, – взял переполз вправо или влево... Однако по всему было видно, что турки стреляли не целясь, а так, зря: пули больше перелетали через головы; а может быть, они думали, что позади нас резервы есть?... Может быть, туда они стреляли? Но у нас резерва никакого не было, и это каждому солдату было известно, а потому и береглись так в стрельбе; только горе было нашим с винтовками Крынка: надо было ударить раз в затвор, чтобы выбросило пустую гильзу...

Лежат себе и постреливают турки, видимо ободрились, а может быть, и резервы подошли к ним. Тем временем цепь рязанцев и наша пришла в совершенный порядок и ждала только приказания. Командир полка приказал наступать; офицеры скомандовали и стали переползать; перебегали солдаты понемногу: нельзя было головы даже поднять, как пули уже свистели кругом... Однако по звену, по звену – все-таки перебегали и значительно приблизились к туркам; те, предполагая удар в штыки, стали отступать, а наши погнали их, открыв частую стрельбу. Опять залегли они в хлебе, спустившись с перевала. Теперь, позади их, на значительном расстоянии, виднелся хребет Буджака, а вправо – деревня, позади которой виднелась турецкая колонна и рукав Дуная. «Вот бы теперь из орудия хватить в них", – каждый подумал про себя, как только увидал эту колонну. Но артиллерия еще не показывалась. Плоты, которые были под орудиями, лошадьми и зарядными ящиками, предназначенные идти тоже в известном порядке, заблудились в ночной темноте, сбившись с дороги, и попали на мель, откуда не могли выбраться без посторонней помощи. Одному орудию, однако, удалось выбраться, и оно достигло берега, а здесь уже казаки-гребцы и артиллеристы, слыша усиленную перестрелку, на плечах своих стали вытаскивать пушку и, после неимоверных усилий, втащили её на возвышенность, с которой тоже видна была деревня и турецкая колонна позади её. Молодцы-артиллеристы, горя желанием помочь своим, навели орудие в эту колонну, и раздался выстрел... Звонко перекатываясь сотни раз, раздался этот выстрел нашего первого орудия на турецком берегу; но дым не расходился и мешал видеть падение снаряда... Прибежал из цепи запыхавшийся солдат от майора Каннабиха: приказали сказать, что перелет. Опять навели. «Пли"!... и через несколько мгновений послышалось из цепи дружное «ура", – это было ответом на удачный выстрел из орудия; и действительно, как только рассеялся дым, стало видно, что колонна повернула назад, в рассыпную и втягивалась в горное ущелье, оставив на месте, где стояла, раненых и убитых, около которых столпились теперь люди и фуры... Восторгу наших в цепи не было границ! Как по команде, поднялись все разом и с криком «ура" бросились в штыки; но турки не допустили и стали поспешно отступать, щелкая на ходу из своих магазинок... Во время этого победного наступления нашей цепи прапорщик Васильев коротко вскрикнул и ухватился за живот: лицо его покрылось мертвенной бледностью и исказилось страданием; он был смертельно ранен в живот... Солдаты было бросились к нему на помощь, но он, тихо опустившись на землю, приказал им идти вперед, за цепью, говоря, что теперь ему ничего не нужно, что он умрет скоро... И действительно, раненый стал жестоко мучиться и, в беспамятстве уже, стал выбрасывать солдатам деньги из своих карманов, поощряя их идти вперед и отомстить за него туркам, и скоро умер в страшных мучениях... В другом конце цепи, на правом фланге, прапорщик Никольский с одним звеном цепи, увлекшись преследованием бегущих турок, отделился далеко вперед от своих и скрылся из глаз цепи в густом хлебе; скоро он был окружен, понявшими его ошибку, турками, которые, несмотря на отчаянное сопротивление его и людей звена, перекололи их штыками, а подоспевшими в то время башибузуками прапорщик Никольский был изрублен в куски. Так погиб этот юноша и звено цепи, не хотевшее оставить своего начальника одного...

Отступали турки быстро, оставляя на своей позиции ружья, амуницию, массу патронов, а также множество убитых. Наши преследовали их до входа в горное ущелье, куда потянулась их колонна; не имея ни одного человека в резерве, не имея кавалерии, которая оберегала бы наши фланги, опасно было втягиваться вслед за турками из боязни быть отрезанными от пути отступления; да и пути-то этого, по правде, не было, так как позади нас был Дунай – наша общая могила, если бы турки опрокинули нас...

Командир полка приказал играть «отбой", и стали стягиваться роты в одну общую колонну, которая и стала на этой возвышенности, откуда последний раз повели наступление наши; составивши ружья, стали осматриваться, считать людей, и тут только увидали, что и для наших бой этот не обошелся без потерь.

Тем временем выслали роту в сторожевую цепь, которая, совместно с цепью Рязанского полка, заняла подошву Буджакского хребта. Было сделано распоряжение, чтобы собрать тела наших убитых и раненых на перевязочный пункт, который, в сторонке от колонны, открыл уже свои действия. В ротах же люди оправлялись, снявши амуницию и мундиры, охоранивались, лежали на земле, закусывали, молились Богу; собирались команды, чтобы идти на Дунай за водой, так как на бивуаке воды и капли не было; но говору оживленного не было у солдат – еще не успокоились...

Теперь посмотрим, что делали остальные роты нашего полка. В томительном ожидании, не имея возможности даже сесть как следует, без огня, без шинелей, дрожа от холода, без курева – в строжайшей тишине провели ночь до первого признака рассвета, с которым все поднялись на ноги и стали напряженно всматриваться в противоположный турецкий берег; но ничего еще не было видно там, только масса Буджакского хребта неясно выступала на горизонте. Но вот какой-то острый глаз приметил сверкавшие огоньки, как бы от выстрелов, и опять все взоры устремлены были туда; действительно, можно теперь было видеть огоньки, которые на момент появлялись то часто, то редко, но звука, по дальности расстояния, не было слышно. Сердце замерло у каждого... – «Началось!"... «Что-то Бог даст!"... «Пошли им, Господи, победу!"... – молились в уме солдатики и глаз не могли оторвать от того берега, где в то время умирали люди... Рассвет развернулся уже в белый день, и поднялось солнце, но на том берегу ничего не стало видно: легкий туман застилал всю картину. Нам никаких вестей, никаких приказаний не посылали: – «Господи, что-то там теперь делается"?.. Стали приближаться от турецкого берега какие-то лодки, все ближе и ближе, и вот – одна у самого берега нашего; солдаты так и шарахнулись в сторону: в лодке, кроме гребцов, сидело трое солдат с бледными лицами и с руками на перевязи, или ногами, перехваченными кое-какими тряпками, сквозь которые сочилась свежая, алая кровь... Первый раз солдаты видели раненых, первый раз, глядя на них, убедились, что там, где-то впереди, творится что-то важное, что-то такое, что заставляет позабыть о самом себе и вместе со всеми делать это важное дело... Спрашивают: «куда раненых деть?... Не здесь ли перевязочный пункт?"... Не знаем, что и отвечать; смущены все... Наконец штабс-капитан Греков направляет их в Галац, и все остальные лодки потянулись за первой. Стали прибывать и порожние лодки, и в них тотчас же садились солдаты и отчаливали; таким образом, к 7 часам утра только убавилось отсюда две роты: 9-я и 10-я, а остальным еще долго дожидаться своей очереди.

Подъехали казаки и докладывают майору Шанявскому, что плот с лошадьми и орудиями застряли в камышах, – просят людей на помощь. «Гребцы вперед, в лодки!" – скомандовал наш ротный по распоряжению майора Шанявского. Я бросился вперед вместе с другими и в момент очутился в лодке. «Все скорей буду там..." – думал я, укладывая на дно свою винтовку, – «лучше поработаю в общую пользу, чем без дела стоять буду здесь..." Тронулись в камыши и скоро отыскали бревенчатый плот, на котором стояли 6 лошадей и орудия; взяли лямки и, налегая на весла, скоро вытянули плот на чистую воду; но ход его, все-таки, был очень мал, так как большая часть людей была на веслах, а лошади были на плоту взаперти. Потащились с плотом как можно чаще, чтобы не потерять из виду наше орудие. Множество лодок прошло мимо нас туда и обратно, выкапывая с нашим же плотом, – что доставляло нам надежду, что, авось, обойдется и с нами благополучно; разговаривали о том, что турки будут на устье от нашин, а наша река нашем от берега; теперь, может быть, все успокоилось, – прибавляли в конце. «Слава Богу!" – слышали мы в ответе и крестились...

Гребем опять, гребем без устали; мозоли на руках уже прорвались, – боль невыносимая, но отдыхать времени нет: надо спешить. Наконец выбрались на чистый рукав Дуная, откуда открывался весь турецкий берег до самого низу, до воды; но широкий был Дунай; большое еще расстояние отделяло нас от берега, да и течение быстрое подхватило плот и лодку, – едва справились: чуть было не опрокинул нас тяжелый плот, когда его течением понесло вниз; справились кое-как, и все свободно вздохнули, – жизнь висела на волоске... Наметили себе место, где пристать; но нет, не совладали; далеко отнесло нас; да когда наконец и пристали к берегу, больших трудов стоило удержать грузный плот: река была глубокая, и ни один шест не мог достать дна. Пристали и стали выводить лошадей; ездовые тотчас на рысях двинулись вперед: их давно ожидали на берегу провожатые; а мы, гребцы, от усталости и изнеможения повалились на землю отдыхать. Было уже 8 часов вечера, и все остальные роты с острова «Заклый" начали прибывать одна за другой и, выстроившись, поспешно уходили вперед, на позицию, ведомые провожатыми, высланными сюда для этой цели. Самым последним прибыл на берег 1-й батальон наш и 1-й батальон Рязанского полка. Наступила темнота, и очертания скал едва выделялись; на берегу провожатых не было видно; куда идти – никто не знал, а ночь уже наступила полная. Решили остаться здесь, на берегу, до рассвета; выставили пикеты, на всякий случай, и назначили патрули; остальные люди, составив ружья и лежа около своих козел, стали закусывать. Пошли разговоры про то, что слышно было за день; говорили, как прапорщика Васильева убили, как он мучился, умирая; говорили, как прапорщика Никольского изрубили в куски башибузуки; что: «беда остаться в поле раненым: сейчас башибузуки мучить зачнут..." «Да и многих нынче там замучили..." – прибавляли со вздохами солдаты; словом, рассказам не было конца. В стороне разожгли костер, и все офицеры, рязанцы и наши, собрались вокруг его, а потом один по одному и множество солдат присоединилось сюда же и стали слушать, что говорилось, а говорилось, разумеется, и здесь о том же, только с еще большими подробностями. Так и просидели здесь незаметно всю ночь без сна.

Едва занялась заря, как солдаты поднялись на ноги и начали охораниваться и умываться; мне захотелось посмотреть поближе на то место, где скрывались турки; не успел я пройти и несколько шагов, как наткнулся на труп нашего солдата: пуля пробила ему лоб, и все посиневшее лицо его было в крови... На земле валялось множество клапанов от патронных сумок, кои прикрывают патроны в сумке сейчас же под верхней крышкой; видно было, что они представляли большое неудобство при доставании патронов, и их, в поспешности и с досадой, вырывали те, кто был лицом к лицу со смертью... Некоторые солдаты здесь подбирали их: это были запасные усачи, которые ворчали себе под нос, что все это годится еще на починку сапог...

На скалах попадались какие-то колючие кусты, на которых висели клочья солдатской одежды; кое-где попадались винтовки и разные принадлежности амуниции, но никто их не собирал, никому они не нужны были. Возвращаясь назад, к своим, я увидал, что священник отпевал наших убитых солдат, для которых была вырыта общая могила, здесь же, на самом берегу Дуная. Двинулись мы прямо через скалистый хребет и наткнулись на дорогу, по которой и шли до самой почти позиции; дальше пошли уже не столь крутые перевалы, и скал не было, а, напротив, высокий ячмень и пшеница попадались на дороге; но в каком жалком виде! Хлеб был, местами, страшно помят и затоптан; попадались в нем трупы наших и турецких солдат, амуниция, патроны; при нашем приближении воронье, сидевшее на трупах, и не думало улетать, а только недалеко отпрыгивало, отяжелев от обильной добычи... Недалеко от позиции, влево от нашего пути, мы увидали одну горку, которая, буквально, усеяна была трупами... Позиции достигли мы часов в 8 утра. Разобравшись и отдохнув немного, солдаты толпами отправились осматривать местность, где окончился вчерашний бой; там, где лежали еще неприбранные турецкие трупы, ячмень был совсем вытоптан. Солдаты, переходя от одного к другому, делали свои замечания; удивились солдаты, что на трупах никакой одежды не было, кроме рубах: – «Кто же это – солдат или нет?.." – спрашивали друг друга. – «Никак не узнать. Да кто же их пораздовал-то..? Это братушки их так-то обкарнали", – догадались солдаты; – «они теперь рады хоть что-нибудь содрать с них: не любят больно..." В числе турецких трупов были замечательно рослые и черные солдаты, говорили, что их из Египта привезли. На многих телах было видно по нескольку запекшихся ран. Я возвратился обратно к бивуаку, когда обратил внимание на большую кучу солдат, стоявших около кургана; подхожу и вижу: штабс-капитан Васильев, – родной брат убитого прапорщика Васильева, сидит на земле и дрожащими руками режет ножичком пулю, стараясь написать какие-то буквы, а возле него солдаты его роты плели венки для наших убитых офицеров, как сейчас же я узнал. Слезы да дрожащие руки тормозили работу штабс-капитана Васильева: я предложил ему свои услуги; он очень обрадовался, сейчас же, узнав меня, и рассказал, что желает положить в могилу брата и Никольского пули, на сторонах которых было бы написано: год, месяц и число, а также полк и начальные буквы их имен и фамилий; я принялся за работу и скоро ножом написал все требуемое. Позади кургана, где мы сидели, на носилках были положены тела наших офицеров и покрыты шинелями; все же остальные убитые были собраны у перевязочного пункта, где теперь шла деятельная работа наших врачей и фельдшеров: осматривали и перевязывали раненых вновь. В числе трупов наших солдат я обратил внимание на один, который лежал ничком: на спине его было два крестообразных рассека от паха до плеча и от плеча до паха; удар был очень сильный: в каждом рассеке видны были нарубленные ребра; в общем рассек напоминал римскую цифру X – число переправы.

В это же утро стали рыть общую братскую могилу позади того кургана, где лежали убитые офицеры, а часов в 9 собрались оба полка на погребение и панихиду по убиенным воинам. Молились на коленях, со слезами на глазах; молились за тех, чьи плечи вынесли победу и увеличили славу наших полков!...

К вечеру этого дня (11 июня) привезли ротные котлы и устроили очаги на Дунае, как раз против города Рени, так что до кухни было версты 4. Только что возвратились на бивуак с обеда, вдруг распространилась весть, что Государь Император едет к нам на позицию; все пришли в такой восторг, что с криками «ура" бросились на дорогу, но были остановлены известием, что произошла ошибка: прибыл посланный Государя, флигель-адъютант граф Толстой. После его отъезда нам стало известно, что Государь находится в Галаце, был в госпитале у наших раненых и собственноручно награждал их крестами, а нам кресты были определены по пяти на роту участников и присланы с графом Толстым. Началось присуждение крестов у участников; пошел оживленный говор на бивуаке, виднелись радостные лица, и весь вечер просидели у костров за разговорами о впечатлениях дня и воспоминаниях о переправе.

IV. От Мачина до Черновод

Утром 12 июня отряд наш снялся с бивуака и направился в город Мачин; по дороге до деревни Жижила мы опять встречали брошенное оружие, амуницию и в большом количестве патроны турецкие, которые попадались целыми ящиками; при входе в Жижилу нас встретили болгары со священником во главе, который был в полном облачении и с крестом в руках; болгары же несли хоругви и образа, к которым солдаты стали прикладываться. Жители, по-видимому, были рады приходу нашему, и в доказательство ненависти к туркам с угрозой показывали кулаки в ту сторону, куда, отступая, скрылись турки... Минуя долину, втянулись в ущелье Буджакского хребта; здесь начались довольно крутые подъемы и спуски, поросшие лиственным лесом; приближаясь к городу, мы наткнулись на посты сторожевой цепи от полков 17-й дивизии, а при входе в город были встречены опять священником с хоругвями и образами и толпою болгар.

Город Мачин оказался почти безлюдным, дома были с выбитыми стеклами, лавки с поломанными и оторванными дверями; кучи разного хлама валялись по улицам; словом – город казался брошенным и унылым. Ввиду того, что с нами не было еще походных палаток, полк разместили в городе, к чему никаких препятствий не было: дома были все пусты. Наша рота поместилась очень удобно в мечети, где, на полу и на дворе, и вокруг нее, валялось множество разорванных книг на турецком языке; сперва солдаты с любопытством рассматривали все это, а потом книги, вместе с деревом, какое попадалось под руку, несли к своим очагам, на которых теперь кипятилась вода для чая.

Среди хозяйственных наших приготовлений вдруг раздался треск барабана; мы прислушались и стали торопливо одеваться; били тревогу; когда мы выстроились на узенькой улице, то увидали массу дыма в одном конце города и бегущие вон из города роты. Распространился слух – и откуда только он взялся? – что турки нарочно подожгли город и хотят взорвать нас на воздух... Это быстро передавалось из уст в уста, и тревожное настроение людей увеличивалось и возрастало с каждой минутой... С трудом выбрались мы из узеньких улиц на южную сторону города, где был бивуак Бородинского полка, и вздохнули свободно, завидя палаткам бородинцев; наши палатки, ранцы и шинели находились еще в Галаце. Отвели нам место для бивуака, назначили рабочих тушить пожар, а остальные люди стали кое-как устраиваться, что было довольно трудно, так как ничего близко не было; однако люди, возвратившиеся с пожара, принесли с собой кое-чего для устройства: появились циновки, доски, оторванные двери; в карманах – табак, глиняные трубки и прочее.

От 1-го батальона назначена была дежурная часть, и 1-й роте приказано занять сторожевые посты у подножия Буджакского хребта, куда мы и отправились в 6 часов вечера. 13 июня 2-я рота сменила нас, а мы пошли на обед. Кухни наши были на берегу Дуная; по приходе туда мы были обрадованы известием, что прибыл пароход с нашими вещами, и действительно, мы получили и палатки, и шинели, и ранцы. Здесь мы были свидетелями того, как казаки переходили Дунай вплавь: имея все свое добро привязанным на спинах, они в рассыпную, громко поощряя своих измученных лошадей, плыли к нам и при наших радостных криках вышли на берег. Весь следующий день была суета на пароходной пристани: прибыл обоз нашей бригады и казаки; говорят, что скоро переправится и вторая наша бригада. Город Мачин стал оживленнее; на пароходах из Браилова постоянно прибывают сюда румыны и открывают лавки, кабаки и кофейни, занимая по произволу любое место, любой дом; прибыла и наша 2-я бригада.

17 июня здесь такой был проливной дождь, какого я в жизни не видывал: в одну минуту витки сухой на нас не оставалось! Появился откуда-то слух, что переправа 11-й дивизии не удалась, что наши отброшены назад с уроном 800 человек... Прибыла наша артиллерия и заняла свое место на бивуаке. Приезжал на бивуак наш начальник дивизии, генерал-лейтенант Нарбут, и благодарил 1-ю бригаду нашу за молодецкую переправу, а вызванных георгиевских кавалеров целовал и еще благодарил особо.

Вода на Дунае стала спадать; приступили к исправлению дороги из Мачина в Браилов, для чего ежедневно назначалось много рабочих от рот.

По прибытии к нам наших полковых знамен командир полка устроил праздник для георгиевских кавалеров: собравши их, он вновь поздравлял, а музыка играла «туш"; а потом и всем удовольствие большое доставил, разрешив музыке играть до позднего вечера: мы давно уж не слыхали её.

Время для людей проходило в работе и отдыхе; но все-таки ужасно надоело стоять на одном месте: хотелось вперед идти и изведать настоящей боевой жизни.

21 июня выступил Рязанский полк, а на 22-е число было назначено и наше выступление, но куда – неизвестно было. Выступили мы, когда солнце уже было высоко, ветру малейшего не было, так что пекло ужасно; отсюда и давно желанный поход показался очень тяжелым; даже, как будто, и привычки к походам не было: пройдя верст 5, многие стали падать от изнеможения. К привалу подтянулись и, отдохнув немного, опять пошли в Браилов, чтобы выбросить что лишнее; и действительно выбрасывали, но больше всего сухарей, которых было дано на пять дней. Когда тронулись с привала, число отставших увеличилось, а лазаретные фуры были битком набиты больными; дотащившиеся кое-как до ночлега расположились бивуаком недалеко от берега Дуная и от деревни Туркоя; сняли ранцы, и усталости как не бывало; стали бивуаком колониться и устраиваться; пошли собирать дрова, бурьян, принесли воды и стали приготовлять себе чай. Нам на бивуаках доставляли большое утешение и удовольствие: как вынешь манерку горяченького кипяточку, так, как будто, и оживешь; пойдут разговоры, смех и веселые шутки, а без горяченького ничего тебе на ум нейдет: не до того; после надо, до обеда, отдыхать; а обед-то, куда-как, не скоро поспевает; обоз, ведь, идет позади, – когда-то он прибудет, когда-то выбросят очаг, когда-то зажгут, – так что обедать приходилось поздно вечером, а в большинстве случаев – ночью. В Галаце когда стояли, так даже не знали, как это в манерках варить чай: все, бывало, искали трактиров да чайных лавок, а как перешли Дунай, так сразу научились, и теперь считали это дело самым легким, да приятным и любимым: наберешь манерку воды, выроешь ямку, или, лучше сказать, канавку, над ней поставишь манерку, а внизу подкладываешь топлива – бурьяну, сухого дерева, которое в щепы раскалывали тесаками, – и огонь весело трещит, а ты, себе, сидишь, да табачек покуриваешь, – ожидаешь, когда вода закипит; а готова она, – заваривай чай обыкновенным порядком и накрывай крышкой, чтобы упрел хорошенько, – вот и готово. Пили же чай разно: кто – из крышки манерочной, черпая ею чай, как ложкой, а кто – из стаканов, которые солдаты сами себе приготовляли из бутылок, – тоже способ довольно простой и оригинальный: держат бутылку двое, и на нее закидывают тонкую веревочку кругом, и концы держат в свободных руках, потом начинают концы тащить то тот, то другой, на манер пилы, и веревочка нагревает стекло по одной линии; когда эта черта достаточно нагреется, хлопнет солдат в это место – и стакан готов: горлышко отделилось ровно и хорошо; эти стаканы носились в ранцах и очень береглись солдатами, так как бутылку трудно было достать. Где варили чай, там его и пили: у костров собирались любители и, за острым разговором, да за шутками, полоскали себе животы кипяточком, – это время самое любимое было у солдат...

К ночи собралась страшная гроза и разразилась над нашим бивуаком; молния до того ярко сверкала, что глазам больно было от нее; ветер поминутно срывал наши палатки, и дождь промочил наше имущество насквозь; так почти всю ночь и провозились без сна, выскакивая часто из-под полотна забивать колышки и надевать на них палаточные петли. Рано утром, часу во 2-м, мы двинулись и легко пошли до восхода солнца; но когда оно взошло и поднялось – жара наступила страшная, и утомление начало одолевать нас: ноги подкашиваются, и ранец, как будто, все глубже садится на плечи; привала не давали долго: хотели еще воспользоваться ранним часом, но люди начали падать, и полк остановился на трехчасовой отдых. Когда тронулись с этого привала вновь, то два случая смертельных было: умерли от удара. По пути, в одной деревне, болгары, с образами и хоругвями, встретили нас со священником во главе. Расположились бивуаком близ деревни Острова. На утро, 24 июня, в день нашего полкового праздника, наш бригадный командир генерал-майор Жуков перед выступлением подъехал к нашему фронту и поздравил нас с днем праздника полка, прибавив, что мы его отпразднуем дня через два-три. Во время этого перехода нас значительно облегчила прохлада с Дуная, по берегу которого мы шли, и, расположившись бивуаком около деревни Донны, деревня эта была населенная, и солдаты могли раздобыться кое-какой провизией. Следующий переход до деревни Сарай мы шли в арьергарде, за обозом, который часто останавливался по трудности пути, а мы имели случай часто отдыхать, так что утомления никакого не чувствовали.

Бивуак кипел уже жизнью, когда мы заняли свое место на нем; деревня Сарай оказалась пустынна и раззорена, только и остались в ней одни голодные собаки, да несколько кур, за которыми теперь охотились денщики. Отдохнувши, наша рота заступила на аванпосты; мне пришлось быть на заставе, где я имел случай выпить стакан красного вина, предложенный мне прапорщиком Васильевым.

На другой день, 26 июня, мы достигли деревни Маслуешти, где и расположились бивуаком; но только что успели мы разогреть себе чай, как началась опять сильнейшая гроза: молния опять поминутно стала сверкать; у нас на родине так никогда не бывает; удары грома раздавались почти беспрерывно, а вскоре и дождь полил, как из ведра. Не обращая внимания, мы было залегли в своих палатках, укутавшись шинелями, и хотели вздремнуть, но порывы сильнейшего ветра скоро сорвали палатку; и стали опять копошиться около нее солдаты, натягивая ее на колья и громко переругиваясь. Так застала нас темная ночь, а с ней и вода пошла в палатку, так как бивуак стоял на покатом месте; это еще больше осложнило наше положение, заставило всех встать, собрать все ранцы вокруг среднего кола палатки и сесть на них; но такое положение было мучительно: спина начала болеть, и ноги коченеть, продуваемые ветром. Пришлось солдатам взять из деревни какой-то гнилой соломы, подстелить ее и одеть полсти, думая заснуть; но нет; не пришлось спать до самого утра: палатку поминутно сбрасывало, гром и молния не унимались. Едва занялась заря, бросились к своим очагам и стали наскоро сушиться и приготовлять себе чай; обед уже в то время был готов, и скоро мы принялись за него, а потом двинулись дальше. Дождь перестал, но солнце не показывалось, так что даже холодно было. Прошли верст 8–10 и расположились бивуаком у деревни Бутуйчики и начали греть чай.

Вдруг: «1-я рота в ружье!". Засуетились, стали одеваться, но из манерок горячего чаю не выбросили, а каждый взял её в свободную руку и, таким образом, пошли. – «Куда идем!" – спрашивали друг друга солдаты; но никто ответа не мог дать; только шутки слышны были: «Куда?.. Известно, куда!.. Вот, найдем хорошее, прохладное местечко и остановимся пить чай, а то, там, на бивуак-то, тово – воняет..." Оказалось, что весь батальон наш назначен был дежурным: 1-я рота – в сторожевую цепь, а остальные – в резерве; к ночи, хотя 1-я рота сменилась и ушла в резерв, но от того лучше не было, так как было очень холодно и сыро от поднявшегося тумана.

Утром, 27 июня, на походе присоединились к полку и двинулись на деревню Сатыской, по ровной дороге, без спусков и подъемов, и прошли этот переход очень легко, чему способствовал и пасмурный день. Здесь, в речке, мы нашли очень хорошую воду и вознаградили себя за недостаток её в предшествующие дни, так как в колодцах здешних вода отвратительная, соленая.

30 июня двинулись в поход очень рано и по холодку, пройдя довольно значительно расстояние, остановились отдохнуть в небольшой котловине; но ружья почему-то не приказано было составлять; местность впереди для нас была закрыта, а были видны только передовые казачьи разъезды, которые, видимо, заметив что-то, не стояли спокойно: одни маячили, а другие скакали в разных направлениях, должно быть, с донесениями. Скоро заметно стало движение во всем отряде: вызывали стрелковые роты перед батальоны и, громыхая колесами, выехали на рысях четыре орудия... «Да будет Его святая воля!.." – начали креститься солдаты. Двинулись вперед, вышли на гору, но ничего нового не увидали; видно было только, что весь отряд развернулся в боевой порядок. Раздался орудийный выстрел. «Началось! Пошло дело!.." – слышалось кругом, и опять начали креститься... Шаг невольно прибавили и, с каждой минутой, ожидали чего-то; но, опять, ничего; только идем все дальше и дальше; вот открылась деревня Гилалы; видно было, как казацкие разъезды оцепили её и осматривали; полк остановился в ожидании; но скоро донесли, что деревня пустая, не занята; вызвали жалонеров и двинулись к ней. Деревня была чистенькая, даже хорошенькие домики видны были в ней и мечеть: деревня была татарская; она была пуста, и только куры бродили в ней, ожидая опять денщиков. Здесь мы расположились бивуаком и занялись своим хозяйством, позабывая про близость неприятеля. Рано утром, 1 июля, тронулись мы опять в боевом порядке по направлению к городу Меджидие и, по мере приближения к нему, стали замечать, по боковым дорогам, движение наших войск, которые тоже направлялись к городу. «Откуда это они: каких, нигде никого не было видно, а теперь вот, на, поди!.." – дивились этому солдаты. Вправо от нас открылся большой курган и на нем укрепление; но там, видимо, никого уже не было: казак взобрался туда и спокойно наблюдал. Наконец послышалась команда, а вслед за ней, карьером, вынеслись орудия и – бум!... бум!... Опять сердце ёкнуло, и опять солдат полез за шапкой и стал набожно креститься.. В это же время, на левом фланге, 2-я бригада наша и 17-я дивизия значительно подвинулась вперед и открыли тоже огонь – и пошла потеха.. «Вот, когда началось-то!" – думаю я. – «Ну, что-то будет!"... и сейчас же мысли перенес к ранцу: «что будет... Вот, если бы его не было, было бы хорошо, можно бы, действительно, колоть, а то, с ним беда: толкни кто-нибудь нечаянно и то – полетишь с ног"... Как бы в ответ на это желание, нас повернули левым плечом и, спустивши в лощину, остановили. «Ранцы долой!" – послышалась команда. – «Слава Тебе, Господи!... Ну, теперь держись турка, теперь мы тебе покажем!" – говорили солдаты, снимая противные ранцы и укладывая их вместе с шинелями на землю. С собой велели только взять запасные патроны и сухари, что находились у нас в холщевых сумках; успели даже покурить и высказать свои впечатления. «В ружье!.. Поротно, в две линии!"... – послышались команды, и стали расходиться роты на надлежащие дистанции и, двинувшись потом прямо, стали переходить глубокую лощину, откуда открывался вид и на турецкую позицию. Виден был какой-то длинный вал, за ним – опять холмы, а левее, в самой лощине, виднелся город в какой-то мгле, а может быть, и в дыму. В лощине наткнулись на воду, что на время расстроило равнявшиеся роты, но когда выбрались из воды, то опять пошли, как будто на церемониальном марше, имея впереди, перед фронтом, ротного командира, а в полуротах – офицеров... Стали подниматься на противоположный берег, поросший высоким ковылем, о который подметки сапог отшлифовались, и ноги стали скользить, а ротный командир подхватывал ногу, так что, стараясь попасть в такт, каждый выбивался из сил, часто спотыкаясь и падая от скользкой травы. Пальба все продолжалась, но глуше стала слышна для нас; видимо, мы удалялись от прямого пути и шли в обход, на левый фланг турецкий. Уже несколько перевалов прошли все в таком же порядке и равнении, но ничего нового не открывалось для нас, кроме того же ковыля. Солнце немилосердно пекло, пот градом катился по закопченным лицам солдат; захотелось пить; но наши походные баклаги были уже пусты; дыхание затруднялось постоянным напряжением, и уж утомление чувствовалось сильное... Ротный командир оборачивается лицом к фронту и на ходу кричит: «Возьми сухарь в рот – каждый не будет"... В самом деле, как будто лучше стало: каждый жует и жует... Все дальше и дальше идем, казалось, и конца не будет; а все только ковыль один... – «Да где же турка-то? Хоть посмотреть бы..." – с досадой говорили солдаты; но, нет, ничего не видно. Вот, наконец, вправо от нас и несколько впереди колонна стала и, видимо, остановилась; выстрелы уже не слыхать. Послышались сигналы: «сбор" и «колонна"; стала и наша стягиваться в колонну и двинулись к нашим. Остановились на своем месте и пытаем друг друга: «видали что-нибудь?" – «Нет, ничего не видали..." В это время кто-то показал вперед и крикнул: «Вон они, турки-то!.." Все подняли головы и стали смотреть в указанном направлении. И действительно, впереди виднелась большая пыль и в отдалении всадники, – это отступала турецкая колонна; вдруг, опять, с нашей стороны послышались выстрелы – «Ага, нако, закуси, проклятый!.." – задорно говорили солдаты. – «А что, ежели бы их нагнать?" – «Поди, нагони; прыток больно! Они теперь подожмутся – и удерут как!.." Скрылась из глаз колонна, и войска повернули назад. Рязанский полк и стрелки опять ушли вперед нас, направляясь к городу Меджидие; мы тронулись вслед за ними и видели с одного перевала, что ихняя колонна, поднимаясь из котловины, растянулась и образовала большой хвост: оказалось, что люди задерживались в этой котловине около воды; наши тоже обрадовались, что близко вода, и стали приготовлять манерки. Полковник Шелковников подъехал к воде, посмотреть и остановил полк. «Кто хочет пить эту дрянную воду – поди и пей, только я не советую: это не вода, а гадость какая-то... Господа офицеры, не мешайте!" – прибавил он, когда увидал, что офицеры не дозволяли выходить из фронта. Этого было достаточно, чтобы охладить жадность людей к воде: подходить-то многие подходили к ней, но, взглянувши на воду, пить не стали, потому что она была скорее похожа на плесень, чем на воду; кто же отведал, тот потом часто сплевывал и ругался... Через несколько минут все уже стояли на своих местах, и полк двинулся в полном порядке, не оставив ни одного человека позади, а рязанцев многих еще обгоняли по дороге, да, как говорили потом, и убитые здесь оказались: башибузуки резали отсталых. Скоро приблизились к бывшему бивуаку турецкому; здесь валялись циновки, тряпье разное и видны были места, где стояли ихние палатки; но мы прошли дальше и, в виду Траянова вала и озера, расположились бивуаком в составе целого корпуса, имея город назади и влево.

Как только сняли ранцы, сейчас же бросились за водой, которая была в долине, позади нас, верстах в 3–4-х; команды шли за командами и по дороге делали оценку позиции, оставленной турками. Позиция здесь была превосходная: видать далеко и закрытие есть – Траянов вал; да и недоступна она почти по всему фронту – впереди озеро. Как турки ее бросили – мы и понять не могли, тем более, что, как говорили, силы их нисколько не были меньше наших. Воду брали из родников, что были позади Траянова вала, или же из колодцев, кои здесь были вырыты. В самом же озере, говорят, вода нехорошая – там мыли только рубашки. Вернулись назад на бивуак и принялись за свое хозяйство; но только что вода закипела и стали заваривать чай – вдруг тревога... повылили чай и вмиг были у своих ружей; колонны выстроились; постояли, постояли, – слышим: «отбой..." Повернули на свои места и опять распустили солдат. Опять бросились за водой; да теперь уже бегом, взапуски, боясь, как бы еще чего не случилось в отсутствие... Прибежали, запыхавшись, на бивуак; ставим опять к кострам манерки и, тревожно оглядываясь по сторонам, ожидаем, пока вода закипит; у некоторых чай заварен, – только бы пить; вдруг опять тревога... С бранью покидали манерки, выливая чай, и опять бросились на свои места; я же своей манерки не вылил, а прикрывши, поставил за полотно офицерской палатки: «авось, – думаю себе, – опять вернемся на то же место..." Выстроились и колоннами двинулись вперед; прошли немного: «стой"; опять постояли, постояли – «отбой"; повернули кругом и опять пришли на то самое место. Я, живо сбросив свою амуницию, кинулся к своей манерке и нашел ее нетронутой и с горячим чаем. С каким торжеством теперь уселся я и стал попивать чай, когда кругом меня солдаты опять бежали на озеро за водой; они с изумлением и завистью посматривали на меня, а я подшучивал над ними в легонькую... Многие, впрочем, уже оставили всякую мысль о чае, боясь отлучиться с бивуака, хотя запрещения никакого и не было. Словом, отнявши досужими тревогами да неожиданностями этого дня, мы настроили себя довольно тревожно и все ждали, что вот-вот, сейчас что-нибудь случится... После зари вызвали по одному унтер-офицеру и двух рядовых с каждой роты и, под командой прапорщика Благовещенского, послали с артельными повозками за ранцами и шинелями нашими. Стало довольно темно, а мы все еще сидели у своих костров и толковали о происшествиях дня: спать или не хотелось, да и холодно было без шинелей; однако, позднее, утомление превозмогло, и мы кое-как, свернувшись в комок, имея под головами только сумы с патронами, заснули крепким сном.

До 7 июля простояли мы на этой позиции в составе целого корпуса; за это время у нас происходили ротные и батальонные учения. Мимо нас казаки часто прогоняли целые стада баранов и быков, а иногда мы видели, что они гнали башибузуков, привязанных к седлам. Раз какой-то казацкий офицер, препровождая с казаками башибузуков, проезжая мимо нашего бивуака, громко крикнул нам: «Никого, братцы, впереди на 60 верст нет, кроме вот этой сволочи!" – указывал он на пленных.

6 июля 17-я дивизия снялась с бивуака и тронулась, как слышно было, в город Черноводы, что на Дунае, а 7-го числа выступили и мы в том же направлении. В ночь на 7-е число прошла опять ужасная гроза и проливной дождь, который увеличил нам тяжесть шинелей на походе и размочил грунт, так что поход показался нам трудным. Верст 13 сделали и расположились на великолепной позиции, имея против фронта Траянов вал и за ним, в лощине, деревню Узунама, а позади – озеро Черноводы и деревню Бекаро; один недостаток был для нашего бивуака – недостаток воды; ближе 4-х верст не было колодцев. Кухни наши были около озера, где вырыты были колодцы; в самом же озере воды не брали. Такая дальность воды печалила солдат; теперь только и думы было у каждого, чтобы запастись водой; а для этого вставали ужасно рано и взапуски бегали до самых колодцев, чтобы успеть согреть чай до начала занятий. Не прошло и недели, как люди начали болеть кровавым поносом и умирать; стали варить завтраки, но на них шли неохотно, так как варилась, так называемая «дубовка", да фасоль, – и то, и другое ужасно приелось нам. Стали развлекать нас в нашей скуке: музыка играла каждый день на середине полка, песенники собирались петь песни в ротах, приводили в порядок и чистоту лагерь, производили небольшие учения, косили сено и собирали его в стога, делали себе бани и парились в них; словом, потекла жизнь как бы по мирному положению, если бы не назначалась ежедневно часть в сторожевую цепь, которую располагали впереди Траянова вала, да не содержались бы днем пикеты. Занимались также усилением нашей позиции, делая ложементы для стрелков и резервов.

V. На зимних квартирах

Стали появляться на нашем бивуаке какие-то мужички – «некрасовцы", как говорили; они приезжали к нам на телегах с русской упряжью и привозили или махорку, которую продавали по 1–2 коп. за фунт, или овечий сыр, или же, наконец, соленые огурцы, чему особенно были рады солдаты. Присутствие такого торговца на бивуаке можно было узнать по большой толпе солдат, которая, постоянно сменяясь, окружала телегу до тех пор, пока она не оказывалась порожнею; тогда мужик уезжал, обещаясь опять побывать скоро с каким-нибудь товаром.

Так простояли мы здесь до 19 июля, и в этот же день, часа в 4 после обеда, неожиданно выступили опять в город Меджидие, куда и прибыли поздно вечером. 20 июля 2-й и 3-й батальоны выступили дальше, а 1-й батальон был оставлен в городе для содержания караула в оном и при дивизионном лазаретном обозе.

Город Меджидие представлял довольно печальную картину: один центр его или, лучше сказать, базар – был заселен; здесь были лавочки с водкой, табаком и разной мелочью, и трактиры на русский манер, в которых только и напоминало Россию то, что подавали кипяченой воды сколько душе твоей угодно. Окраины города были пусты, раззорены и безлюдны. В этот же день, часов в 5 вечера, нас сменили тульцы, а мы отправились на соединение с нашим полком, в неизвестную нам деревню. Ночь была холодная; шли очень ходко; но, благодаря тому, что шли по незнакомой дороге, постоянно напрягая зрение, утомились-таки порядочно; даже не знаем, сколько приблизительно верст прошли; бивуак уже спал, когда мы подошли к нему; нигде не было слышно голоса, нигде не горел костер, так что и мы без шума разобравшись, скоро заснули.

23 июля полк выступил по направлению к городу Кюстенджи, что стоит на Черном море, и расположились от него верстах в 15-ти, близ деревни Уюк-Мурдатлар, в которой была станция Черноводо-Кюстенджийской железной дороги. Позиция была выбрана на довольно большой возвышенности, имеющей громадный обстрел вперед, к стороне неприятеля; влево от бивуака была деревня Мурдатлар, в которой были расположены, у колодцев, наши кухни; там больше воды никакой не было, – да и колодцы эти, к слову сказать, были очень глубоки: связывали до 10-ти палаточных веревочек, чтобы манеркой достать воды; деревня отстояла от нас в 4-х верстах, а ближе её никакой воды не было. По большой мечети, находящейся здесь, можно было судить, что деревня турецкая; здесь живой души не было, все было брошено и раззорено; мы же, нуждаясь в дровах для своих очагов, к концу стоянки здесь довершили её разрушение.

На вновь занятой позиции рос великолепный лен, какого и в России мне не приходилось видеть; это, как говорили потом, был посев какой-то английской компании; жалко было трогать его, а потом, скрепя сердце, стали дергать и стлать в палатки, где он и сослужил нам службу вместо соломы. О движениях дальнейших ничего не слыхать было, так что скоро принялись опять за учения, за работы по усилению позиции (для чего была назначена саперная команда), за щеголеватое устройство лагеря, в чем постоянно соперничали с Рязанским полком, стоявшим правее нас, и с артиллерией, стоявшей между полками нашим и Рязанским. Стали выпадать часто дожди и мочить наше хозяйство, так что, при появлении солнца, бивуак расцвечивался бельем и платьем солдатским всевозможных цветов.

В начале августа к нам в полк прибыли два охотника из Петербурга, и их зачислили в 4-ю роту; это были молодые люди, имевшие лет по 25-ти и, стало быть, вовсе не подлежавшие воинской повинности; а прибыли они сюда единственно с целью подраться с турками, в защиту наших братьев – славян. В Петербурге, в это время, говорили про славную переправу нашего и Рязанского полков, и ожидали, вероятно, что действия с неприятелем у нас будут беспрерывно, – вот им и посоветовали поступить к нам в полк; теперь же, когда они узнали, что мы находимся в бездействии и от неприятеля далеко, – очень сожалели, что не попали под Плевну, где, в то время, была настоящая боевая жизнь...

И часто беседовал с ними о текущих делах и о болгарах, о неблагодарности которых в то время начали говорить газеты. Числа 14 августа к нашей компании присоединился еще вольноопределяющийся Ефимов, переведенный из Петербурга тоже в наш полк; прибыл он в ужасно жалком виде: на нем рубашки даже не было. Он рассказал нам про неудачи под Плевной наших войск, рассказал, что был застигнут по дороге где-то паникой болгар, в которой и потерял все свое имущество.

В начале сентября начались уже большие холода, а по утрам сильные заморозки; но, несмотря на это, нас очень одолевали блохи, которые здесь были необыкновенной величины, – их так и называли солдаты: «турецкие, ядреные"; впрочем, и не одни блохи отравляли нам нашу спокойную стоянку, – другое насекомое, гаже этого, водилось в нашем белье, и во всем, что прикасалось к телу. В начале походов многие солдаты запустили себе бороды, чтобы не бриться часто, тем более, что это было разрешено, – и бороды были чудесные; но вдруг, здесь, почему-то, все бриться стали. «Что такое? – спрашиваю одного: – «зачем обрился?" – «Нельзя, барин; не в моготу больно... Страсть, как одолевают!.." Я немало подивился этому обстоятельству и никак не предполагал, что и в волосах могут водиться эти паразиты. Да еще в лагере когда находишься, так все кое-как избавишься, а беда, бывало, как в сторожевую цепь пойдешь, – просто, моченьки нет!.. Амуницию снять нельзя, раздеться – тоже, а так, ляжешь на землю, да и катаешься кубарем, чтобы этим самым почесать себе покусанные места...

Впереди позиции, через долину, на плоскогорье, которое начиналось обрывистыми и скалистыми скатами, ставили на ночь сторожевую цепь от обоих полков, а на день выставляли пикеты, которых от нашего полка было 3. Кроме того, за деревней Мурдатлар выставляли на ночь тоже посты, кои оберегали собственно деревню, с кухнями и цейхгаузами. В свободное от службы время солдаты ужасно скучали, что и породило воспоминания о родине, об оставленных там близких и родных, и стали солдаты собираться кучками и толковать, что «вот-де, скоро нам придет смена, что уж будет, потрудились, – пора и домой; другой земляк-де, поди, лежит на печи, а ты вот тут горе мыкай..."

Время шло своим чередом, и холод усиливался все больше и больше, дул северный ветер и без конца гнал свинцовые тучи, которые часто разрешались дождем и по целым неделям заслоняли от нас благодатное солнце. Солдаты начали углубляться в землю, вырывая под палатками яму на 1 аршина глубины, что предохраняло от назойливого ветра и давало возможность просторнее разместиться в наших маленьких палатках; теперь даже стоять в них можно было; пошли и дальше: поделали себе, здесь же, в палатках, печки, трубы от которых вывели за полотно, так что теперь можно было, не выходя из палатки, особенно в ненастье, греть воду на чай, что составляло немаловажное удобство в нашей жизни.

5 октября Рязанский полк выступил на рекогносцировку под город Базарджик, а наш 1-й батальон занял его лагерь для охраны и простоял здесь до вечера 8-го числа, когда Рязанский полк вернулся обратно; о результатах ихней рекогносцировки я ничего не слыхал. С половины октября роты стали назначаться в соседние деревни Умурчи и Хассанчи для работ по устройству зимней стоянки, а также и землянок для сторожевых постов и караулов, а также и для усиления новой позиции, находящейся между деревнями Мурдатлар и Умурчи. Наконец, 22 октября мы оставили наш бивуак и перешли в эти деревни, простояв на одном месте ровно три месяца. В деревне Умурчи расположился штаб полка, 2-й и 3-й батальоны, а в Хассанчи – 1-й батальон; по приходе на место, нашей роте пришлось заступить сейчас же в караул, главная землянка которого находилась на юг от деревни; в землянке была сделана печь и оставлены приступки из земли для сиденья; здесь же помещалась смена, от которой выставлялось шесть пикетов, а на ночь прибавлялось еще два промежуточных; отсюда высылались и патрули для обхода пикетов, на обязанности которых, между прочим, лежало вершить и казнить, при поимке, воров и грабителей, если они были пойманы на месте преступления. Караул размещался так: 30 человек с офицером на главной заставе, от нее пикеты в 4–5 человек, человек по 4–6 от роты в караул, от караула же в секреты; всего караул имел 80 человек. Такое большое число людей для караула вызывалось близостью неприятеля и слухами, что в соседней Добрудже турки собирают силы и могут перейти в наступление. В деревне Хассанчи помещалась и кухня, и цейхгауз, и лазарет. Промежуточные же пикеты между селениями выставлялись на ночь от 1-го батальона.

Вскоре, когда расположились на зимних квартирах, стали приходить к нам болгары и проситься на службу в полк; их зачисляли, главным образом, в обоз; некоторым же, грамотным и постарше, давали должность писарей. Наши стали быстро изучать болгарский язык, а болгары, в свою очередь, русский.

Устроились в хатах хорошо: поставили себе нары, а на них поставили кое-какой соломенной трухи, которую натаскали с крыш; стали добывать керосин для освещения, хотя свету было меньше, чем в колоде, так как лампочки были без стекол – просто какая-то коробка; надели чистое белье, а наутро, смотришь, – белье как-то нарочно сажей вымазано, как у трубочиста... Скоро, впрочем, и к этому привыкли, тем более, что при этом сесть можно было что-нибудь работать, или читать в длинные зимние вечера. В роте у нас нашелся искусный банщик, который, в одной из порожних деревенских хат, устроил баню, – да какую еще баню! Теперь часто стали топить её и мыться с удовольствием, а то и просто топили для того, чтобы уничтожить паром извечных паразитов в белье... Придумали солдаты себе еще одно удовольствие: стали приготовлять из желудей кофе, – прекрасный напиток, который даже стал вытеснять собой употребление чая, выдаваемого нам в малом количестве; желуди же мы не покупали, а брали их из брошенных татарских хранилищ, а потом и сами татары, коих здесь оставалось несколько семей, давали нам его даром. Приготовление желудевого кофе было просто: зерна желудя растереть на камне мелко, чтобы шелуха отделилась, потом поджарить его на огне, в крышке от манерки, до черна, а потом, опять на камне, крутой мелко растереть в порошок, и этот-то порошок заваривали в кипятке.

Ученье и служба опять вошли в обычную колею; отдыху было мало. Раз, 9 ноября, бывши на ученьи, услыхали бой «тревога", мигом разбежались по своим квартирам и стали торопливо собираться, надевая полную походную амуницию со всем своим добром; а к этому добру прибавился еще запас хлеба: каждому жалко было бросать его, ну и клали его в сумы, отчего и нагрузились очень тяжело. Батальон тронулся на позицию и, проходя деревней Умурчи, не застал уже там наших: все были впереди и с артиллерией; прибавили шагу и на подъеме почувствовали, что ковриги хлеба лучше бы бросить – ужасно трудно показалось! Приходим и видим, что все войска заняли ложементы, а артиллерия без передков; заняли и мы своё место, тараща глаза вперед, но впереди все было спокойно, никакого неприятеля не видно. Что за штука?... Проехало начальство, поздоровалось с людьми и слышим «отбой" и «колонну".

– «Вот тебе и раз! Это репетиция, а мы думали взаправду!" – говорили солдаты, жалея в душе, что напрасно нагрузились так хлебом, а многие разбросали его по дороге, когда казалось особенно трудно было идти...

Третья рота получила назначение охранять впереди какую-то деревню, откуда татары заявляли жалобу на болгар, что они угоняли их стада, да и наши татары в Хассанчи подтверждали, что братушки пошаливают...

В ночь на 18 ноября распространился слух о наступлении турок; усилили сторожевую цепь с дежурной частью, а людям приказано было спать одетыми; но слух оказался преувеличенным: высланные разъезды наших драгун повстречали неприятельские разъезды и завязали перестрелку. С этих пор, однако, приказали огни в хатах не гасить ночью и спать людям в обуви.

С половины ноября здесь наступила хорошая погода, пользуясь которой я побывал в городе Кюстенджи и в первый раз увидал море. Город этот не особенно чистый, с плохими мостовыми и старыми домами самого разнообразного вида; но жизнь в нем кипела: на каждом шагу, в улицах попадались лавки, кофейни, магазины и русские харчевни; шнырял самый разнообразный люд: здесь были болгары, татары, турки, греки, румыны и русский солдат, от которого теперь каждый жаждал поживиться.

29 ноября наша рота заступила в сторожевую цепь и здесь, к вечеру, мы первый раз услыхали весть, что Плевна взята. Какой восторг охватил всех! Со слезами на глазах солдаты снимали шапки и горячо благодарили Бога: предвиделся конец скуки от бездеятельной стоянки. На другой день, по смене нашей, ротный командир читал нам приказ, где объявлялась телеграмма Главнокомандующего армией о взятии Плевны и о пленении Сулеймановской армии; «ура" было ответом на слова ротного, когда он высказал надежду о благополучном и скором окончании кампании; выпили по чарке водки и веселились целый день. Пошла опять однообразная жизнь наша со служебными занятиями, только холод опять увеличился, и приказано было топить печи в хатах и караульных землянках; выпадал и небольшой снег, но лежал недолго. Пошли опять разговоры про возвращение домой, в Россию, а в особенности запасные любили об этом потолковать при всяком удобном случае. Был я раз начальником караула при батарее; хата, в которой расположился караул, была небольшая, низенькая, с маленькими двумя окнами; в ней ни одной скамейки не было для сиденья, а их заменяли большие камни, которые были разставлены вдоль стен.

Ночь. Лампочка тускло освещала внутренность хаты и солдат, которые частью сидели на камнях, а частью лежали на соломе, брошенной на полу, вдоль одной стены.

Рядовой Толмачев, призванный из запаса, стоит у притолки двери и, покуривая, часто сплевывает в сторону, делая это как-то особенно искусно: у него всегда выходит звук: «чирк"; громадная тень от его головы обозначается на потолке; на нее засмотрелся разводящий, ефрейтор Шишкин, тоже призванный из запаса, но еще молодой и красивый парень, у которого дома осталась молодая жена.

– Ты, брат, со своей бородой похож на огородное пугало, – говорит, наконец, Шишкин, обращаясь к Толмачеву; – вон посмотри на потолок-то, ишь, какой страшный!..

– Да сбрей ты её, брат, – говорит кадровый солдатик Власов.

– Сбрить?.. Дудки! А что жена скажет, как приду? – возразил Толмачев.

– Так придешь – обритый, чего ж ей говорить? Сама, поди, обрадуется! – отвечает Шишкин.

– Нет, брат, не скажу я тебе этого!.. Были, сказывают, царь у казаков, – начал опять Толмачев, помолчав немного. При этих словах все зашевелились, и люди стали приподниматься, прислушиваясь к нему.

– Что же он сказывал-то?

– Да что. Сказывал, что скоро, братцы, домой; недолго, дескать, вам тут помучиться придется... К Рождеству, говорят, сказывал им, вернетесь... – говорил Толмачев, все более и более оживляясь.

– Гм... Скажет тебе Царь про это... – качая головой, раздумчиво проговорил Шишкин.

– Стало быть, сказывал, когда говорят! – обидчиво и с сердцем проговорил Толмачев. – Да еще как дело-то, слышь, было: пришел он к казакам на кухню, а они обедают, – продолжал Толмачев, опять оживляясь... – Пришел, поздоровался, это, и спрашивает: «а что, детки, плохо вам тут?" – «Плохо, Ваше Императорское Величество", – говорят... – «Ну, потерпите, – говорит; – вот, скоро ко двору с большой наградой пойдете..." А потом захотел попробовать пищу, попросил у кашевара ложку, а того, как-раз, и не было; ну, сейчас, это, полез один солдат за голенище и вытянул оттуда, пообтер её руками и начисто, значит, полой вытер... Царь взял ложку и спросил: «разве ложки ваши не на кухне находятся?" – «Никак нет, – говорят; у нас у каждого своя и завсегда с собой..." «Я и не знал, – говорит... Нет, ты вот возьми: как это, брат, Царь не побрезговал солдатской ложкой?.. А?..

– Ну, это что ж... тут чего брезговать: известно, ложка... – говорит Шишкин, сладко улыбаясь.

Молчание.

– Э-эх!.. Как бы Бог послал, в самом деле, к Рождеству-то?.. – со вздохом промолвил Шишкин.

– Да уж верно, брат! – сказал Толмачев и убедительно тряхнул головой; потом достал из кармана трубку и стал медленно набивать её. Разговор на некоторое время прекратился; но, вот, вдруг встрепенулся Шишкин. – «Эй, первая смена вставай, покури, а то, скоро часы!.." Стали подыматься люди, почесываясь; закурили, поплевали и пошли...

15 декабря возвратилась из командировки, с Дуная, наша 5-я рота; сказывали, что рубили лес для устройства моста на Дунае; расположилась она тоже в Хассанчи и нас потеснила.

Прибыли к нам ополченцы из Тамбовской губернии, с ними же вместе пришли к нам и еще два охотника из Тамбова, которых возбудил своими речами предводитель дворянства, так что один бросил старуху-мать и младшего брата, имея хорошо устроенную кондитерскую в городе, а другой – службу на телеграфе; оба они 2-го разряда по образованию и пошли сюда с единственной целью помочь делу освобождения болгар от турецкого ига; они даже песню с собой принесли такую:

«Века веков, славяне терпеливо
Под игом власти Турции брели".

Мы собирались каждый день около них и слушали рассказы про родину.

Наступили наконец и праздники Рождества Христова и, на первый же день, когда мы пили водку казенную, ротный командир поздравил нас с походом и велел к нему готовиться. Морозы наступили довольно сильные, и снег давно уже лежал по полям. 6 января, когда вся Православная Россия праздновала день Богоявления Господня, мы выступили под город Хаджи-Оглу-Базарджик целой бригадой, имея авангард от 1-го батальона нашего полка. Было морозное утро и светило солнышко; легко и весело было идти в давно ожидаемый поход; дорога была не ровная: переходили лощины и глубокие овраги, занесенные снегом; а в других местах снегу совсем не было видно, а только тонкий ледок; привал делали у деревни Осман-факи, где, при дороге, стоял новый крест, – как говорили, – на могиле казака; поговорили об этом несчастном, который одинёшенек лежал здесь, вдали от родины; полежали, закусили хлебом, покурили и поскорей захотели идти: мороз охватил вспотевших и стало холодно. Дорога пошла теперь гололедицей, и не так уже ходко шли, – ноги скользили. Проходили две деревни, но ни одной живой души в них не видали, кроме собак, которые, при нашем приближении, завывали и присоединялись к хвосту колонны. Подходя к деревне Усдоглар, мы увидали линию жалонеров, обозначающих бивуак, и были этим неприятно поражены: мы полагали, что, в виду холода, нас будут расставлять по хатам; но хаты были разобраны офицерами, а нам пришлось остановиться на снегу, рядом с деревней; долго мы не принимались за устройство бивуака, раздумывая, как на снегу, без подстилки, или на мерзлой земле, мы будем спать... Но вот подошел один солдат к дереву и стал его раскачивать; другой, ударив его раз, другой, присоединился, за ним третий, четвертый, и дерево зашаталось; наконец, повалили. Вот уж трое тащат его к тому месту, где предполагали мы разбить палатку; пошла работа: кто рубит, кто тащит, а кто и просто сучья обдирает; трескотня и шум поднялись невообразимые. Вскоре затрещали и костры, около которых суетились группы солдат; кипяток в манерках кипел, и чай пили, не дожидаясь, пока остынет. Несмотря на все это, мы с особенным нетерпением ожидали возвращения из деревни людей, посланных за водой и соломой. Наконец, появились на бивуаке одни, другие – с копнами сена и соломы, третьи – с водою; сейчас же подстелили и, успокоившись, заснули. На другой день, рано утром, перед выступлением, солдатики успели натаскать кой-чего из деревни: появились циновки, доски, разная рухлядь, запас воды, и тронулись в поход веселее. Кое-где по пути попадались деревни с разбитыми и выжженными домами и опустелые; многие из них были сожжены турками при отступлении.

Проходили какую-то деревню, где много жителей было; а на ночлег остановились у деревни Гювемлы, оказавшейся довольно малой, так как там поместились только разные штабы, а офицеры все были на бивуаке. По приходе на бивуак, я имел неосторожность лечь и сейчас же заснуть: вспотевшего меня прохватил мороз, и я проснулся от сильнейшего озноба; зуб на зуб не попадал; я даже испугался, что заболею; но, принявшись вместе с другими за устройство своего логовища, скоро разогрелся, а веселая картина оживавшего бивуака довершила мое выздоровление.

Опять откуда-то натаскали соломы, хворосту, дров; как муравьи, закопошились и забегали солдаты, и весело всем стало; только, собравшийся к вечеру, дождь испортил все дело, да и затруднил устройство ночлега. 8 января, приближаясь к месту нашего бивуака, к деревне Караагач, мы заметили, что вправо от нас двигалась колонна 2-й бригады нашей, а у самой деревни – стоящую на бивуаке всю 17-ю дивизию.

Большое пространство заняли здесь войска; ночью даже зарево виднелось от бивуачных огней; в самой же деревне такая теснота была от обозов разных, что пройти было нельзя. К ночи опять мороз сковал землю, а на другой день и снег пошел, да – такой снег, что в сторожевой цепи ничего нельзя было видеть. 10-го числа, после дневки в деревне Караагач, тронулись мы дальше. Было светлое солнечное утро; скоро солнышко заставило нас снять с голов башлыки, что оживило лица; пошел говор после появившегося слуха, что сегодня вступим мы в бой... Дорога была пересеченная, сильно затруднявшая движение артиллерии: в авангарде даже перевернулось орудие. Деревни стали попадаться чаще, и они были другого вида: чище и с домиками, крытыми черепицей. Вот в одной деревне увидали казаков, которые грелись у костров; солдаты обрадовались им: «вот бы у них поспрошать, что и как", – говорили они; в это время, действительно, нас остановили и велели составить ружья; сейчас же бросились к ним – и пошли разговоры; послышавшиеся орудийные выстрелы вдали поддали жару и толкам солдатским; казаки рассказывали, что наша конная артиллерия вот уже два дня, как завязала бой с турками, но ничего поделать не может: укреплен сильно город...

Приехал в деревню командир корпуса и расположился в каком-то большом доме, кругом которого теперь толпились конные офицеры-ординарцы; скоро поскакали они в разных направлениях, а мы тронулись дальше. Спустились в глубокую лощину, поросшую мелким дубовым кустарником, и почти всё время шли целиком, без дороги, по кочкам и сильно стали уставать, чему немало способствовала вода и лед, часто переходимые нами. Наконец были обрадованы видом бивуака 17-й дивизии, который был расположен на горе у деревни Чаир-Ормани. Пройдя её, мы развернулись для остановки на отдых, но не так-то скоро составили ружья: долго ещё нас ровняли, вводили в линию; да когда остановились и разделились – радости немного было: ничего уже нельзя было достать, а тут и начальство не велело ничего трогать в деревне; хорошо, что впереди бивуака, в какой-нибудь версте расстояния, был дубовый лесок, – он нас и выручил, а то бы – совсем горе было без дров-то. Не скоро разожгли мы костры, однако: дрова были сырые и только шипели, так что потребовалось что-нибудь сухое на подтопку, – и пошли собирать бурьян. Выстрелы всё еще слышны были, хотя и наступили сумерки; с возвышенности, что лежала впереди бивуака, виден был дым от орудийных выстрелов и, что нас особенно тогда удивило, – огонь при выстреле и огненная полоса, сопровождавшая летевший снаряд: такую картину первый ещё раз удалось видеть. Наступила ночь, и бивуак загорелся множеством костров, около которых шёл шумный говор солдат; пошёл мелкий дождь и скоро место бивуака обратил в грязное месиво, а в этом месиве пришлось и спать, не имея ни клока соломы под боком...

На другой день нас никуда не двигали, и это дало возможность немного обсушиться и обогреться у костров, кои неугасимо поддерживали во весь день. Пальбы во весь день не было слышно, и солдаты, скучая, толкались по бивуаку, отыскивая земляков. Наступила морозная ночь, – опять горе: нечем укрыться; так и сидели у костров, в дремоте прожигая шинели и сапоги.

Часов в 8 утра, 12 января, вдруг началась такая стрельба, что мы и не слыхивали: орудийные залпы перемешивались без промежутка с ружейными. Все было встревожились и стали готовиться, а дежурная часть стала в ружье, но приказаний никаких не последовало, а потому, мало-помалу, солдаты успокоились и продолжали заниматься своим хозяйством.

Приволок один солдатик наш целую требуху; и откуда только он её достал? Требуха была отвратительного вида и с содержимым своим. Начали солдаты над ним смеяться и спрашивали:

– Что ты это? Неужто есть будешь?

– А вот, посмотри, что будет, – отвечает тот спокойно (он был старый солдат из запаса). – Ну-ко, брат, бери-ка манерки три, да живо воды тащи: у меня есть, да мало, не управишься, – попросил он своего приятеля.

Тот мигом побежал, а он, засучив рукава шинели, вместе с другим своим земляком стали работать над требухой, наскоро очищая её и имея только одну манерку воды. Солдаты стояли кругом них и, следя за работой, продолжали смеяться, но хозяин требухи уже никакого внимания на них не обращал: работа у него кипела, воды принесли, требуху разрезали на куски и затискали битком в манерки, покрывши крышками.

– Теперь, – говорит он, – пускай преет, – и, закуривши трубку, спокойно присел на корточки к костру, поправляя и подкладывая поминутно дрова.

Солдаты, видя такую решительность в его действиях и несомненное знание, трунили теперь слабее, а некоторые стали услуги свои предлагать: «может, тебе водицы дать; может, мало воды-то"; или: «может, манерку возьмешь мою?" Но тот, с холодным равнодушием, качал отрицательно головой, не удостоивая даже ответом.. Прошло немало времени, когда он стал открывать крышки, чтобы поворочать, да посолить варево, а из манерок стало вкусно попахивать.. Еще каких-нибудь полчаса – и группа участников сидела вкруг, снятых с огня, манерок и убирала за обе щеки требуху, а насмешники, сконфуженные, разошлись в разные стороны, глотая слюнки, не смея заикнуться о том даже, чтобы дали попробовать, и преследуемые теперь насмешками предпринимателя...

Без тревоги и без приключений провели мы день 13 января, греясь и просушиваясь у костров, а к вечеру известно стало, что завтра выступаем в 9 часов утра к Базарджику; во весь день тянулись мимо нас какие-то фуры с ранеными солдатами 17-й дивизии, а казаки сопровождали немало пленных, рассказывая солдатам разные ужасы.

В утро 14 января тронулись мы целой бригадой, имея впереди Рязанский полк; видно было, что идем не прямо по направлению Базарджика, а влево от него и без дороги. Солнце весело светило на безоблачном небе и скоро стали распускать и снег и лед, образуя большие лужи воды; не обращая внимания на которые, мы шли довольно ходко по луговой почве, и скоро, пройдя верст 5, поднялись на возвышенность, с которой открывался далекий вид на окрестности. Бригадный командир, генерал-майор Жуков, ехал сбоку войск и, отдавая приказания, рассылал ординарцев своих в разные стороны; кавалерия и артиллерия отделилась от нас и пошла вправо, а мы, продолжая двигаться прямо, дошли до деревни Кюпелер, где временно приостановились. Вправо от нас, под Базарджиком, давно открылась пальба из орудий, но теперь, когда мы остановились, ясно стала слышна и ружейная трескотня.

Вот прискакал какой-то адъютант и поспешно, запыхавшись, передал приказание, из которого мы слышали только: «на левый фланг..." Тотчас же тронулись вправо колонной и скоро наткнулись на кукурузное поле, которое в это время представляло какой-то кисель: нога уходила по колено, а перепутанные корни кукурузы захватывали и не дозволяли её вытаскивать назад; надсадились здесь ужасно, пока опять не поднялись на другую возвышенность; но войск еще не видать было впереди, хотя ружейная трескотня, слышная теперь еще сильнее, показывала, что где-то тут они близко были. Перешли еще одну лощину и опять взяли в раскисшей почве, захлюстали свои шинели до пояса, и теперь только догадались приподнять их полы; вышли опять на перевал, и батальоны разошлись на полные интервалы; в это время изнеможение солдат достигло высшей степени, и они стали десятками отставать и падать...

Вот наткнулся на одного солдата, уткнувшего лицо свое в грязь; тело его все вздрагивало, и слышно было какое-то мычание; – наклонился к нему и вижу, что это вольноопределяющийся стрелковой роты Ушаке; он, оказывается, рыдал, как ребенок, не имея более силы двигаться. Помочь ему, разумеется, я не мог, – мне и самому не в моготу было, – так и пошел дальше, вспоминая молодцеватую фигуру этого Ушаке, еще недавно красовавшуюся впереди роты... Все дальше и дальше стала видна масса дыма, которая часто застилала горизонт и не дозволяла далеко видеть; видно было только движение конных ординарцев и адъютантов, скакавших постоянно в разных направлениях. Пальба как будто усилилась и отчетливее была слышна; впереди нас стояли и лежали роты и, временами, застилались дымом от их стрельбы залпами. Батальон наш, наконец, остановился возле какого-то кургана и повалился, как сноп, на землю: в висках стучало, перед глазами носились какие-то круги, сердце сильно билось, и, стесненное ношей, дыхание со свистом вырывалось из пересохшего рта... Рука тянулась за снегом, и с жадностью стали ловить его; вдруг со свистом и визгом пронеслось что-то над нашими головами... Никто, как говорится, и ухом не повел, как будто никому никакого дела до этого не было, как будто это не смерть проносилась над нашими головами... Все невольно и безмолвно стояли, опершись на руки, с тупым устремленным вперед взглядом и порывистым дыханием... Шлепнулась еще граната впереди батальона, обдавши грязью передних и батальонного командира; но страха нет у людей, а только послышались шутки успевших отдохнуть солдат; смеялись над одним денщиком, которому всю рожу обрызгала грязью неразорвавшаяся граната, и он теперь, с ругательствами, обтирался рукавом и отплевывался...

Прислали адъютанта передать, чтобы отодвинулись назад; отодвинулись и стали от прежнего места значительно дальше. Мимо нас потянулись носилки с ранеными солдатами и офицерами, коих мы провожали теперь равнодушными взглядами.

Приказания идти вперед мы не получали; очевидно, и без нас обошлись, так как пальба стала стихать понемногу и, наконец, совсем замолкла. Повернули батальоны кругом и двинулись назад, по старой дороге, к деревне Чаир-Ормани; но теперь и как будто идти было лучше, хотя почва, по-прежнему, была наподобие киселя; теперь скоро виделся конец движению, отдых. Бивуаком расположились несколько впереди прежнего, где грязь была до того велика, что заставила солдат серьезно призадуматься о том, как положить снятый с плеч ранец и амуницию, тем более, что вся подстилка с прежнего бивуака нашего была уже разобрана прежде прибывшими войсками; однако делать было нечего; скрепя сердце, побросали все свое добро в грязь и пошли опять на добычу дров, бурьяну и воды, а через час бивуак представлял уже опять прежнюю оживленную картину. Прохлада воды мимо кухонь наших была поразительна шумом и беспорядком: здесь была сильная суета. Кухни только-что возвратились и устраивались, у некоторых котлы были зажжены, а некоторые еще не начинали устройства; кашевары ругались друг с другом, дрова не гребли, так как были сырые, и еще свежесрубленного дубка, а потому и пища была готова только после; в ожидании обеда солдаты, у костров, просушивали свои замоченные шинели и портянки. Спали в палатках, имея под боками хворост, а ночь так в грязи и покоилась. Утро давно уже наступило, а солдаты не хотели вылазить из палаток, когда узнали, что костры погасли: никому не хотелось приниматься хлопотать на себе; но скоро холод и сырость кругом заставили одних солдат двигаться; и начали зажигаться костры.

Я чувствовал ломоту в ногах и судороги; они были мокры до колена, так что на утро первой заботой моей было переобуться и надеть сухие носки; манерка, давно вылитая у костра, особенно благотворно подействовала на меня: озноба как не бывало, и опять весело стало на душе, тем более, что и день был хороший, солнечный; а вскоре появилось приказание скорее обедать, а после обеда выступать в Базарджик, который, как слышно было, очищен был турками в эту же ночь. Обедали, однако, не в тот: пища снята была готова, когда приказали стать в ружье, – так и вылили котлы на землю... Двинулись теперь в поход скорой колонной; офицеры шли впереди и оживленно разговаривали; оживление их передалось и нам, и у нас в рядах пошли веселые разговоры и шутки; но не долго это продолжалось: как добрались до пахотной почвы, так и баста! Грязь затягивала ноги совершенно, и с большим усилием приходилось выдирать их, – даже сапоги не держались на ногах. Опершись на ружье, я доставал из грязи сапог, и пока надевал его опять, отстал от своих и должен был идти позади колонны. Тем временем наступили сумерки, и окрестности все более и более уходили от взоров, закутываясь темнотою. В одной лощине, где протекал ручей, был переброшен узенький мосточек; переходя его, полк еще более растянулся, так как солдаты останавливались пить воду. Хотя батальоны и приостанавливались, чтобы люди подтянулись, но наступившая темнота мешала восстановить порядок, и солдаты, отбившиеся от своих рот, группами, медленно тащились далеко позади колонны. Благодаря грязи, люди едва, едва подвигались, поминутно останавливаясь, чтобы достать и натянуть опять сапог, но всё-таки держались кучками, боясь теперь в темноте остаться среди ночи в грязи, а главное – боясь башибузуков, о которых кто-то напомнил... Говорили, что идти не далеко, что осталось версты 4; но нет, казалось, что этим 4-м верстам не будет конца. «Город! город!" – послышалось кругом. Я поднял голову и огляделся: действительно, впереди были видны огоньки, но они казались не так-то близко, как желательно было бы видеть. «Верст восемь еще будет", – мысленно решил я и, вспомнив случай, когда мы раз здорово ошиблись на огоньки ночью. Идем, один, новые огоньки внизу, грязь однообразно чмокала и трещала под ногами нашими, слышно было тяжелое дыхание солдат и их отрывистая ругань; хотелось отдохнуть, но мысль о башибузуках подбадривала сильно... Вот, почти нашли в какую-то ров; вверху обрисовался обрыв; ныряли на него и один, чуть не кувырком, спустились вниз... «Ну, черт, нарыли да!.." – ворчали солдаты. Грунт здесь пошел тверже, должно быть, земля не паханая была, ходьба под ногами не проваливалась, но как-то зыбко была, ноги выбивали сбросить. Перешли еще лощину и стали подниматься на ногу, и здесь, на перевале, увидали впереди неясные силуэты каких-то построек. «Ну, вот он, и город!" – радостно повторили солдаты, чуя приближение отдыха... Прибавили шагу и врезались в толпу солдат, которые стояли и сидели; здесь слышны были возгласы, – спрашивали и окликали свои части, и никто не знал, не давал ответа, куда идти... «Второй батальон сюда!" – кричали вдали. «А где же 1-я рота?" – заорали они над самым ухом. – «Здесь! сюда!" – ответили ему, и он, толкаясь направо и налево, лезет, ничего не разбирая, давя ноги, заливая ружьем ножны, а вслед ему слышится брань, да и не один кулак опускался на спину его, пока он достиг своей роты. «А где 1-й батальон?" – кричу я; но голос мой остался без ответа: шум и кругом ужасный, ничего нельзя было разобрать...

Стал полегоньку пробираться сквозь толпу солдат, направляясь на ветряную мельницу; наткнулся на орудие в упряжи и опять врезался в толпу, окружающую мельницу; здесь толпа была еще гуще, и я с большими усилиями добрался до строения, думая как-нибудь посидеть на сухом месте.

Однако все оказалось занятым; где можно было сесть, там сидели; я полез под крыльцо, думая там найти местечко, но и тут наткнулся на ноги солдат, лежавших на земле; несмотря на это, я решился втиснуться туда и стал напирать ранцем; послышалась ругань; кое-как лег и вздохнул полной грудью, чувствуя, как бились виски, как колотилось сердце... Кругом мельницы, в темноте, слышался по-прежнему ужасный шум: выкликали свои части, ругались... я, закрывши глаза, отдыхал, не смея пошевелиться, чтобы не беспокоить соседей; ужасно покурить захотелось, но нечего и думать о том: к карману руки не продерешь... – «Ох, Боже мой, какое мученье!" – послышался голос рядом со мной. Голос оказался знакомый, и я ужасно обрадовался, когда узнал, что это один из охотников нашей роты Неймон. Мы поздоровались, но руки не могли протянуть друг другу. «Курить давайте сделаем", – говорю ему. «И об этом давно, – говорит, – думал, да не могу сделать: руки в грязи и не найду кармана; я здесь недалеко упал и лицо даже в грязи вымазал".

С большим трудом удалось мне сделать что-то на подобие папироски, и я, засветив спичку, смотрю: действительно, Н. трудно было узнать, все лицо было в черной грязи... Покурили с наслаждением и замолкли, отдыхая; кругом нас тоже лежали все молча, может быть, даже спали. Над нами, на самом крылечке мельницы, слышно было, разговаривали офицеры.

– Черт возьми, где же город? – спрашивает один.

– Говорят, вот внизу; вон, видите, огни; но мы туда не пойдем, должно быть, – отвечает другой.

– Где же ночевать-то будем?

– Да где.. Вот, в мельнице, я думаю, хорошо будет...

– Пойду, займу место...

– Не трудитесь, господа! Здесь битком уже набито... – отвечают им из самой мельницы.

– Жаль... прозевали...

– Второй батальон, ружье вольно, шагом, марш! – послышалась команда возле.

– Вот тебе – и ночевать! Нет, брат; видно, нынче и конца этому не будет! – с досадой говорит какой-то офицер и быстро спускается по ступенькам...

Стали и мы выбираться из под крыльца, чтобы присоединиться к своим; батальон тронулся, грязь опять зачмокала, затрещала. Наткнулись на людей, которые тщетно взывали к 1-му батальону и, присоединяясь к ним, пошли дальше и натолкнулись на артиллеристов, которые указали нам направление. «Где 1-й батальон?" – «Какого полка?" – «Какого? Рязанского!" – «А где же Ряжский полк?" – «Поди, ищи". Взявши отсюда влево, отыскали наконец своих; говорят, батальон давно здесь стоит, чего-то ждут; люди спят и лежат прямо в липкой грязи, продуваемые насквозь ветром; стало ужасно холодно, зубы стучат... Вот в Рязанском полку послышались команды; они двинулись куда-то; скоро и мы пошли, сперва колонной, а потом роты стали останавливаться и отделяться вправо. Оказалось, что мы идем вдоль каких-то построек, которые теперь, ясно обозначались в темноте; на каждую роту отделили по одному бараку; наконец и мы достигли своего. У дверей стоял наш ротный командир, держа в руках фонарь, и сам пропускал каждого внутрь; там мы битком набились; люди все прибывали и все больше и больше теснились. – «Ружья приставить к столбам и ранцы долой!" – скомандовал ротный и сейчас же ушел. Стали разбираться солдаты, толкая друг друга ранцами и локтями; я протискался к самой стене и сел на свой ранец. Ух, как легко и хорошо стало! Здесь, по крайней мере, не дует, и пол подо мной сух. Землянка была обыкновенного устройства, с двускатной крышей из хвороста и дерна; спать было не на чем, а потому и уселись на ранцах же, где кто стоял, да так, не вставая и не снимаясь с места, провели мы эту ночь в дремоте и сне. Утром, когда я проснулся, все солдаты уже были на ногах и в большом оживлении; я вышел из барака на свежий воздух и увидал внизу, в котловине, город, по-видимому большой, но неясно еще видимый в утреннем тумане. Некоторые солдаты, видимо, побывали уже там, и теперь еще видно было, как возвращались они с какой-нибудь добычей: кто – доску нес или ящик какой, кто лампу разбитую, тряпье какое-нибудь, а один тащил большой горшок с чем-то: он шел осторожно, боясь расплескать что-то; да повстречал его ротный командир и выбил из рук его драгоценную ношу – оказалось, что нес он сметану....

Бараки, в которых провели мы ночь, были турецкие, довольно хорошо и чисто построенные; располагаясь по одной линии, каждый имел два выхода, а около место для сбора роты; напротив солдатских бараков были устроены и офицерские, в которых теперь разместились наши офицеры – они были немного поменьше и с трубами. Теперь кругом бараков был настоящий базар: толпами стояли у костров и громко разговаривали, перебегали из одного барака в другой, наталкиваясь друг на друга и наскоро передавая какую-нибудь новость о городе, о турках. Смотрю: в одной кучке солдаты едят мед с сухарями, – «откуда это? – спрашиваю. – «Да в 4-й роте продают" – говорят. Иду в барак 4-й роты и, действительно, вижу: маленький солдат сидит на земле и между ног зажал большой деревянный жбан; около него куча солдат и заявляют требования: «на 2 копейки", «на пять копеек", а тот преспокойно, деревянной ложкой, выделяет им порцию и получает денежки... Продавали где-то, в 3-м батальоне, и баранину, да уже, сказывают, больше нет, вся вышла. От того так и солдаты были оживлены, что каждому почти удалось отведать или баранинки, или медку...

В полдень вступили мы в город с музыкой и песнями, но никто не встречал нас, ни одной живой души на улицах не было видно... Разместился полк по квартирам, занимая северную часть города, а наш батальон – самую окраину, обращенную к землянкам; хаты были пусты так же, как и дворы около них. Стали шнырять солдаты по разным уголкам, хлевам и сараям, раздобылись соломы под бок, да и полегли. Обеда сегодня, – сказали, – не будет, так как обоз наш застрял в той же грязи, где мы вчера мучились; некоторые же отправились в город купить чего-нибудь съестного, но, увы, ничего нельзя было достать... Город Хаджи-Оглу-Базарджик представлял теперь картину полного разрушения и запустения: в домах стекла были выбиты, двери и ставни сорваны, на улицах валялась разбитая мебель, тряпье разное, битая посуда и ни одной живой души не видать, кроме павших солдат. Только один грек сидел в отпертой лавке за прилавком и продавал водку... Сидим в хате на соломе и жуем сухари, у кого они были, с грустью припоминая, что и вчера, ведь, мы не обедали, а вылили из котла пищу, так как она не сварилась до выступления нашего. – Вдруг вбегает в хату солдат нашего отделения, с какой-то корчагой в руках.

– Братцы! Вот что отыскал: мука – не мука, – сам не знаю что, – посмотрите!...

Смотрим все и решаем, что это мука.

– Хорошо бы хлеба испечь, да боюсь: не отрава ли тут? – говорит хозяин находки.

– Что же, спеки, – говорим мы; – только и нам потом дай.

– Ладно; – говорит, – испеку на всех! – и ушел в сени, где был устроен очаг.

Мы уже вздремнули изрядно, когда он вновь вошел и с торжеством показал румяную, дымящуюся лепешку.

– Вот, братцы, спек, да боюсь отведать: может быть, и вправду, тут такая отрава есть?... – говорит он как-то жалостливо; – попробуйте!

Все отломили по кусочку и сперва понюхали: пахнет очень вкусно, свежеиспеченным хлебом... Стали осторожно, по маленькому кусочку пережевывать, посматривая друг на друга.

– Ничего: не отравился никто! А как вкусно-то! И радость засияла на рожах солдатских.

– Давай-ка еще, брат, – заговорили все разом. – Вот хорошо-то! Ай, да молодец!...

Но «молодец", давно наблюдавший за впечатлением солдат, смекнул и, круто повернувшись от нас, пошел на утек из хаты, прибавив совсем уже другим тоном: «Нет, спасибо, я и один поем!.." Вслед ему посыпались ругательства, но это его не смутило, и он, действительно, никому больше ни кусочка не дал!...

На другой день отправили прапорщика Благонравова с командой рабочих выручать обоз из грязи; но не легким оказалось это дело: целую неделю провозились они там, вытаскивая поломанные фуры обоза, а так как лошадей много пало и в них чувствовался большой недостаток, то и возили оттуда по одной, по две повозки, возвращая тех же лошадей за следующими. Прибыли наши кухни, но пищу варили очень скудную: одну крупу без мяса, так как и подрядчики застряли со своими обозами под Базарджиком, и мяса не у кого было достать. Через неделю стала хорошая погода, дороги стали подсыхать, и жизнь стала закипать в оставленном городе: возвращались жители, открылись лавки, магазины, кабаки и прочие увеселительные заведения, так что с этих пор недостатка мы ни в чем не ощущали. Благодаря распорядительности военной полиции нашей, город скоро принял благообразный вид и чистоту; теперь приятно было прогуляться по его улицам и поглазеть на товары в магазинах, многие из которых были очень богатые.

Дошло и до нас известие, что 19 января был подписан в городе Сан-Стефано предварительный мирный договор.

«Слава Богу! Стало быть, война окончена", – каждый думал и говорил; и стали строить планы насчет скорого возвращения в Россию, нисколько не предполагая в то время, что нам судьба готовила совсем другое...

С этих пор и жизнь наша пошла по-мирному: ходили в городской караул, где еще много охранялись не отправленных в Россию турецких пленных, ходили на работы по устройству дорог, ходили на учения, а в свободное время занимались устройством своих помещений, где теперь настали нары, вычистили и вымыли, а дворы усыпали песком. В воздухе чувствовалось приближение весны: солнышко весело светило целый день, и птички неумолкаемо шумели по полям, и нас тянуло в поле; множество солдат, группами, свободно разгуливали по окрестностям Базарджика, или же, лежа на траве, начинающей уже зеленеть, смотрели на небо, следя за быстрым ходом облаков и мечтая о далекой родине... В конце февраля месяца двинулись мы назад, на свои зимние квартиры; на дорогах, местами, еще лежал снег, но, местами, видно было, как жители засевали новый хлеб. Не помню, сколько мы простояли еще здесь, в деревнях Умурчи и Хасанчи, но после перешли мы, вместе с Рязанским полком, в город Кюстенджи, что лежит на берегу Черного моря. Здесь стали укреплять берега по обе стороны города, возводя укрепления довольно солидных профилей; так всю стоянку здесь и делили между караулами и работами. Потом наш полк двинулся на город Меджидие и, оставив здесь 2-й и 3-й батальоны, – двинулся в город Черноводы, что стоит на берегу Дуная. Штаб полка расположился в самом городе, около станции железной дороги, а батальон – лагерем, на высоком берегу реки; позади наших палаток стояли землянки, построенные нашей 2-й бригадой, которая здесь зимовала; теперь ими не пользовались, потому что стояла прекрасная весенняя погода.

Черноводы – небольшой городок, с очень плохими постройками и мало оживленный; если бы здесь не было станции железной дороги и пароходной пристани, то город совсем бы походил на деревню; по житье здесь нам было, вообще, привольное: каждый день купались, ловили рыбу; караул был незначительный, а работали по очереди на пристани; кроме караула и казенных работ, здесь открыли курсовую стрельбу и различного рода учения, начиная с одиночки. Имея перед глазами широкую реку с движущимися по ней судами, слыша постоянно свистки пароходов и локомотива железной дороги, мы совершенно забывали, что находимся еще на земле неприятеля.

В начале июня месяца передвинулись мы в Базарджик и расположились лагерем на юг от него, верстах в 2–3-х; здесь, видимо, сосредоточивался весь XIV-й корпус: войска прибывали и становились около нас. 16 июня мы перешли демаркационную линию, охраняемую турецкими войсками; нас пропустить сперва не хотели, но когда, не взирая ни на что, начальство двинуло войска дальше, – турки безмолвно пропустили нас и дальше никаких препятствий не делали. Так дошли мы до города Козлуджи, перевалив довольно значительные высоты Малых Балкан, и расположились вблизи его, в живописной равнине, лагерем. Козлуджи – совсем маленький городишко, с узенькими уличками и турецкими домами; война его не коснулась, и он представлялся нам цельным и нетронутым, с жителями разных национальностей, спокойно сидящих в своих маленьких лавченках с дешевым и плохим товаром.

Крепость Варна готовилась в то время к очищению, и отряд наш возвратился вновь в город Базарджик, откуда, в составе целого корпуса, двинулись мы, наконец, в июле месяце для занятия Варны, чем и ускорили работы турок для её очищения. Под Варной, верстах в 5–6-ти, расположились войска наши лагерем, заняв самые значительные укрепления её; турецкие войска, какие еще оставались здесь, стояли обок с нашими, ближе к городу, на берегу моря; караулы в крепости занимали мы совместно с турецкими войсками; в воротах крепости, например, стоял наш часовой и турецкий; объявлены были отличия турецких офицеров и отдавали взаимно честь друг другу. Патрули назначались и днем и ночью, и предписаны были строжайшие правила относительно обращения с жителями города и турецкими войсками и, благодаря этому, никаких недоразумений не было.

Место, занимаемое нашим лагерем, было довольно низкое, в уровень с морем; около нас был большой разлив лимана, благодаря близкому соседству которого нас начала одолевать лихорадка; лазареты были переполнены тифозными и лихорадочными больными и массами эвакуировались в Россию; офицеры тоже все переболели за стоянку здесь, продолжавшуюся более двух месяцев.

Однако, с другой стороны, стоянка здесь была не без приятности: очень дешевы были фрукты и вино; виноград давали чуть-чуть не даром в окрестных виноградниках; купанье в море и лимане было для нас очень полезно и здорово. В то время получено было известие, что наш XIV-й корпус назначен оккупационным и оставлялся в Болгарии еще на один год, – вот что готовила нам судьба, когда мы весело мечтали о возвращении на родину...

В начале сентября двинулись мы к югу от Варны, через Большие Балканы, в город Кырк-Килисе, – нашу зимнюю стоянку.

При переходе через Балканы в эту пору, а тем более, при обстановке мирного похода, – мы затруднений никаких не встречали, не считая, разумеется, трудности пути вследствие крутых подъемов и спусков, что особенно важно было для наших обозов и артиллерии. Горы сплошь были покрыты лиственным лесом, который скрывал от взоров наших кручи и обрывы и доставлял нам в изобилии топливо и подстилку. Пройдя деревню Айваджик, мы перевалили самую значительную гору на нашем пути – Эркеч, в 1 343 фута; через деревню Ахлы – достигли довольно бедного города Айдос, где повстречали отряд ингушей, идущих для посадки на суда в город Бургас.

Редко у кого из них мы видели по два креста: все были с тремя и четырьмя. С какою завистью солдаты и офицеры смотрели на них, – вот эти, так видали виды!.. Как только стали мы бивуаком, они сейчас же, на конях, прискакали к нам и давай продавать лошадей; целый вечер любовались мы на скачку этих лихих молодцов; одно только жалко было, что с ними нельзя было разговориться: плохо говорят по-русски, а хотелось бы порасспросить их, в каких делах они побывали, за что крестов так много нахватали...

Из Айдоса пошли на деревни: Руссо-Кастро, Карабунарь, Умур-Ораки, Кайбиляр и Ереклер. Под самым Кырк-Килисом стали попадаться виноградники, тянувшиеся на несколько верст, а город сплошь был окружен ими.

Место для бивуака целой дивизии было выбрано на юг от города, верстах в 3–4-х; но скоро приказано было заготовлять материал для постройки землянок, и мы перешли на выбранное для зимовки место, ближе к самому городу. Работа по устройству землянок закипела, а тут, вскоре, были получены нами бердановские винтовки – и пошло обучение новому оружию и пристрелка. Ружья солдатам понравились: экстракция вполне удовлетворяла, а дальность, просто, поражала. Наконец землянки были готовы, и мы поселились в них; в каждой, устроенной на полуроту, имелась печь и нары, а в офицерских, – и перегородка для прислуги. Все шло прекрасно, землянками все были довольны; но вот пошли дожди, с окрестных гор побежала вода в котловину, где устроены были землянки, и мы пожалели о палатках; вода просачивалась внутрь, разрушала крыши, стены; разрушала так основательно, что землянку приходилось бросать и строить другую, или же тесниться в тех, коих вода не тронула. Одна ночь особенно памятна, когда вода прорвалась откуда-то и широкой лавой залила наши землянки: в ужасной тревоге повскакивали мы со своих постелей и давай соваться в разные стороны, вынося наше имущество туда, где было сухо; зажгли костры, стали сушиться и до утра толпились у огня, не имея, где преклонить головы: редкая землянка была не залита водой. В общем, жизнь наша здесь была хорошая: мы получали хлеб, хорошую пищу, за чем особенно наблюдал наш корпусный командир, генерал-лейтенант Веревкин; люди, хотя и болели вначале, но, благодаря заботливости начальства, благодаря лечебницам, болезнь прекратилась. Болгары продавали вино местное очень дешево, так что бутылка обходилась не более 10-ти копеек на наше серебро, и вино было очень хорошего качества. После дождей выпадал снег несколько раз, но лежал дня по два, по три и самое больше, – неделю и то, если солнце не показывалось; а как солнце – так к 11–12 часам снегу как не бывало, и бежит уже ручьями вода, заставляя солдата принимать меры от её разрушительного действия.

Город Кырк-Килисе, с прибытием войск, ожил: в нем открылось множество лавок и магазинов, а еще более разных увеселительных мест, где с предупредительностью принимали русское золото и серебро. Стали вызывать офицеров и унтер-офицеров на болгарскую службу; охотников из нижних чинов находилось немного, – хотелось домой, на родину поскорей; крынковские винтовки отправлены тоже болгарам на службу.

В феврале месяце 1879 года получено было распоряжение об обратном движении в Россию, и вот, наконец, настал давно ожидаемый нами поход, – последний поход по Турции. Двинулись мы на порт Бургас – порт на Черном море, где назначена была посадка на суда; погода благоприятствовала вначале, но в последний переход к Бургасу, за одну ночь, выпал такой снег, какой может быть только в России; что полк распустил дубоком по одному, в затылок; сам командир полка первый пролагает путь по сугробам снега, который не оставил ни малейшего признака дороги.

Стали бивуаком у города Синьи-Скеле, приспособленного русскими властями для посадки войск; здесь, в уютных, чистеньких домиках в русском вкусе, поместились моряки, служащие и комендант. Простояли здесь недолго, стали нагружать обозы, и, наконец, в половине марта перевезли на баржи и переехали на пароход Добровольного флота «Москва", где и поместились как сельди в бочке; но мы готовы были и худшую участь испытать, лишь бы только ехать. На пути в город Одессу, показывалось в море порядочно, и многие солдаты и офицеры болели, но как ступили на Русскую землю, – всё, как рукой сняло; здесь жители встретили нас радостными криками и угощеньем.

Карантин и разгрузка продолжались недели две, за кое время полк был расположен в деревне Маяках и около лежащих селениях. В апреле месяце, на Страстной неделе Великого поста, прибыл полк в Люблин, а через два-три дня перешел в пос. Ополе – нашу новую стоянку...

По поводу первого 25-летия

По поводу исполнившегося 25-летия «Освободительной войны" в настоящем году много приводится воспоминаний на страницах журналов и газет о разных эпизодах этой, по истине, геройской войны, но до сих пор никто не обмолвился ни единым словом о первой переправе через Дунай у города Галаца 1-й бригады 18-й пехотной дивизии, корпуса генерал-лейтенанта Циммермана, 10 июня 1877 года. А между тем переправа эта в свое время была у всех на языке и своим риском и удачей вызвала общее изумление, послужив в то же время как бы толчком для нового движения добровольцев-охотников, стремящихся примкнуть к общему движению за освобождение славян, (чему есть и примеры в тех полках); по их рассказам, на вопрос куда нам ехать, в какой отряд? – в Петербурге отвечали одно: к Циммерману – в Рязанский и Ряжский полки...

Разумеется, переправа эта не главная: она не имела такого решающего значения, как переправа генерала Драгомирова, но эта переправа была именно первой: она-то и дала возможность Императору Александру II написать в своем известном воззвании к Болгарскому народу, (на болгарском языке), с датой 10 июня 1877 года: «Болгаре! Мои войска перешли Дунай и вступают ныне в землю вашу, где не раз сражались они за облегчение бедственной участи христиан Балканского полуострова"....

Это воззвание впервые распространял и возвещал генерал Циммерман, которому оно было прислано из Главной квартиры тотчас же по возвращении Государя из Галаца, и войска, которого с артиллерией, кавалерией и обозами были собраны до 15 июня на том берегу Дуная. Не будучи главной – она, однако, сослужила важную службу этой войне, дав войскам в ту минуту общего напряженного ожидания уверенность в себе, подняв дух их и окрепив надеждой их стремления к правому делу, к делу освобождения своих братий славян от бесправного турецкого ига, и таким образом способствовала к их дальнейшим победам, начало коим так славно положил генерал Драгомиров в своей главной переправе у Зимницы 15 июня. Незабвенный Император наш Александр II первый оценил заслуги Рязанского и Ряжского полков, собственноручно раздав Георгиевские кресты раненым офицерам (первая офицерская награда в эту кампанию) и пришпилив к рубашкам знаки отличия военного ордена раненым нижним чинам, собранным в подвижном госпитале в городе Галаце, куда Он прибыл из своей Главной квартиры города Плошти тотчас же по получении от генерала Циммермана телеграммы о благополучном исходе этого трудного предприятия. Пребывая в госпитале, Государь переходил от одной койки к другой, расспрашивая больных о ранах, интересуясь каждой мельчайшей подробностью дела и своим ласковым голосом утешал и подавал надежду трудно раненным... До того было живо и радостно впечатление Императора, произведенное этой победой, что Он тотчас же послал на тот берег Дуная свиты своей генерал-майора Толстого, чтобы там передать жалуемые им Георгиевские кресты 4 степени генерал-майору Жукову и прапорщику Сушкову и по 3 знака отличия военного ордена на каждую роту участников, а в 11-ю линейную роту и во 2-ю стрелковую роту Ряжского полка – по 5 таковых за особые их подвиги.

Дело это, по словам очевидца и участника, происходило так *). С прибытием 14-го армейского корпуса в город Галац и Браилов, Его Высочество Главнокомандующий приказал генералу Циммерману произвести переправу через Дунай на судах и торопил его сделать это по возможности скорее, до спада вод Дуная, (которые были на 14 футов выше ординара), подчеркивая важное значение её для всей кампании. Исполнителем задуманного предприятия генералом Циммерманом был избран боевой офицер, генерал-майор Жуков, командир 1-й бригады 18-й пехотной дивизии с 10 ротами (по 5 от полка) Рязанского и Ряжского полков. Тотчас же начаты были спешные приготовления: сбор лодок и понтонов для посадки людей, устройство плотов для поднятия орудий и лошадей, опытные плавания по Дунаю с назначенными от полков офицерами-проводниками и нижними чинами-гребцами, исследования реки и её разлива, для определения предстоящего пути, и всё это закончено было к 9 июня, а вновь полученное приказание из Главной квартиры подвинуло и решение переправиться в ночь с 9-го на 10-е июня.

Весть о предстоящей переправе на бивуаках была получена утром 9 июня, и с этого времени здесь стало заметно необычайное оживление солдат, сдававших свои тяжелые ранцы и укладывавших в холщевые сумы двухфунтовые порции мяса, сухари и две смены белья. Желающие офицеры и нижние чины благоговейно приобщались Святых Таин у полковых священников здесь же на бивуаках и в разговорах о предстоящем деле и безмолвном созерцании неприятельского берега, видневшегося в полуденной дымке как раз перед бивуаком, дотянули время до выступления, которое было назначено в 3 часа дня. Отряд Ряжского полка, предназначенный для переправы, был в следующем составе: 5-я линейная рота, под командой поручика Кабалова, с младшим офицером прапорщиком Трынковским, 11-я линейная рота, под командой поручика Ермолова, с прапорщиками С. Васильевым и А. Липским, 1-я стрелковая рота, под командой штабс-капитана Карякина, с прапорщиком В. Исинским, 2-я стрелковая рота, под командой капитана Годовин, с прапорщиком Никольским и 3-я стрелковая рота, под командой штабс-капитана Гарновского, с прапорщиком Гвоздевым и поручиком Щевичем *). Командовал отрядом подполковник Акинфьев. Этот сводный отряд, с присоединением такового же и от Рязанского полка, двинулся на пристань, что была против бивуака, а остальная часть обоих полков проследовала через весь город Галац, сопровождаемая громадной толпой любопытных горожан, которая и не сходила с берега до полной темноты. Часов в 7 вечера сюда прибыл речной пароход и стал перевозить небольшими частями солдат, по главному руслу Дуная, на остров Заклый, где на небольшой отмели его и оставалась эта часть бригады без всякого движения до утра следующего дня, не принимая никакого участия в ночной переправе. Назначенные же собственно для переправы 10 рот начали посадку в 6 часов вечера, а, по окончании её, с наступлением сумерек, тихо, без шума, отплыли вверх по реке и, пересекши главное русло, расположились в назначенных им местах, отдельно по полкам, причем флотилия ряжцев засела в камышах на юг от затопленного острова Заклого, вдоль торчащих из воды столбов телеграфной линии. Между тем наступила совершенная темнота. В томительном молчании, без малейшего шума, без курения, досаждаемые целыми тучами комаров, ожидали будущие герои условленного часа общего движения. И вот, наконец, час этот настал. В 11 часов ночи рязанцы двинулись, направляясь к восточному берегу Буджакского мыса, а вслед за ними двинулись и ряжцы во главе со своим командиром, полковником П. Я. Шелковниковым, имея впереди себя заведующих гребцами-охотниками майора И. Я. Каннабиха и прапорщика Н. Г. Гвоздева, указывавших исследованный ими путь. Темно, ни зги не видно. Слышен только плеск воды, неловкий удар веслом, да шелест камыша.. При начале движения, солдаты, сознавая всю важность настоящей минуты, поснимали шапки и, творя крестное знамение, молились и вздыхали, прощаясь со всем им милым, оставленным там, на далекой родине... Далеко еще – версты три предстояло переплыть. Все внимание было сосредоточено на том, чтобы не разрываться, не нарушать установленный порядок, и это стоило громадных усилий, так как суда были не одинаковы. Вот плоты с орудиями, лошадьми и прислугой засели уже на мель – грести бесполезно; гребцы повыскакивали из лодок и копошились у плотов, стараясь сдвинуть их с места, чтобы через некоторое время вновь засесть на мели: очевидно, вода начала спадать... Вот послышался какой-то странный звук – как будто выстрел. Глаза уставились вперед, слух в напряжении... Вот еще и еще – да это выстрел: теперь были видны даже беглые огоньки где-то вдали, по неприятельскому берегу. Значит, рязанцы уже пристали и высаживаются или, быть может, они открыты в пути?... Дружней налегли на весла ряжцы, еще живей пошла работа, изо всех сил гребут сидевшие на веслах матросы, казаки и пехотные гребцы: им ведь нужно поспевать к западной стороне мыса, чтобы способствовать рязанцам, угрожая тылу неприятеля. Наконец выбрались из плавней на чистое водное пространство озера Плоского и увидали приближающуюся лодку генерала Жукова – «причаливайте прямо!" крикнул он. Гребцы, поощряемые офицерами, с новой силой заработали веслами. Забелелось уже небо на востоке, и стал выделяться силуэт Буджакского хребта; выстрелы продолжались и резко уже звучали теперь – расстояние до берега быстро уменьшалось и, наконец, первые лодки стали приставать к берегу.

Турки, занятые рязанцами, проглядели высадку ряжцев, и только небольшое число выстрелов встретило их при первых шагах на неприятельском берегу – это ободрило ряжцев и дружно, в порядке, пошла спешная высадка рот. Наступивший рассвет теперь давал возможность туркам ясно видеть, что пункт высадки ряжцев и их движение могли отрезать им путь отступления, и они поспешили оставить свои ложементы, отстреливаясь на ходу. Такой оборот дела дал возможность всем пяти ротам Ряжского полка высадиться в замечательном порядке. Первой вышла на берег 1-я стрелковая рота поручика Карякина, которая, устроившись, тотчас же была рассыпана по звеньям в цепь и быстро двинулась вперед на скалистый берег Буджака; за ней 2-я стрелковая рота капитана Годовина, рассыпавшаяся правее 1-й; потом 11-я линейная рота поручика Ермолова, ставшая правее 2-й стрелковой роты; дальше 3-я стрелковая рота штабс-капитана Гарновского, занявшая положение резерва относительно первых трех рот в начале боя. Пятая же линейная рота поручика Кабалова, находясь еще на веслах и видя наступление своих вдоль берега, продвинулась еще дальше и высадилась при первой же возможности, минуя недоступные места, и рассыпалась у самого берега, несколько позади 11-й линейной роты, способствуя все время отражению башибузуков, не раз стремившихся прорваться в этом месте, чтобы обойти наш правый фланг.

Таким образом, благодаря оплошности турок, вскоре 1-я стрелковая рота Ряжского полка вошла в связь с 6-й ротой Рязанского полка, и уже общей линией ряжцы и рязанцы повели наступление, вернее преследование, так как турки отступали безостановочно версты 3. Однако, по мере движения наших вперед, связь между ротами делалась все слабее, линия стрелков тоньше; вошла в линию и 3-я стрелковая рота, а такая прибавка была почти необходима, так как местность к югу расширялась, а крайний берег, дававший возможность обхода, не был оставлен и в резерве ни одной роты уже не было. При начале наступательного движения наши солдаты горячились, открыв частую стрельбу, но офицеры скоро прекратили это напоминанием о сбережении патронов.

Солнце уже стало припекать, и солдаты уже притомились. Но вот турки остановились, заняв хорошую позицию, и открыли такой частый огонь, что солдаты наши диву дались: «ишь как жарит, проклятый, – и откуда только патроны берет!.." Залегли и наши и тоже стали стрелять, но не по-турецки, а по видимой цели. Однако и турки хорошо пристрелялись: нельзя было головы приподнять, как сюда посыпалось сразу несколько выстрелов, но наши скоро догадались и, пользуясь высокой пшеницей, стали переползать с одного места на другое, откуда уже вновь нацеливали турка. Отдохнули уже порядочно, и командир полка приказал вновь наступать; поднялись всей цепью разом и двинулись – двинулись и турки и опять стали отступать.. Достигли наконец высот у деревни Гарвино и тут неожиданно были встречены замечательно метким артиллерийским огнем: видимо, расстояние туркам было хорошо известно, и вот здесь-то и были наши главные потери убитыми и ранеными, и здесь же был убит прапорщик Ряжского полка Васильев, состоявший младшим офицером 11-й линейной роты. Перемещение рот с места на место на небольших расстояниях, видимо, пользы не приносило, и теперь только каждый солдат вспомнил про свою артиллерию, но её не было... Турки же ободрились и, прекративши отступление, стали устраиваться правильными линиями, а с приближением свежих частей из резерва – двинулись разом на наших. Движение это было настолько внушительное и так поразило наших после их столь продолжительного отступления, что чуть было не подались наши назад, но еще момент – и поручик Ермолов, поднявшись во весь свой громадный рост, зычно крикнул: «рота вперед"! Как один человек поднялась вся 11-я рота и двинулась на турок за своим командиром, а за ними и вся 2-я стрелковая рота, так как направление турки держали именно на наш центр. Крик «ура" и стремительное наступление этих двух рот ошеломило турок, и они приостановились, как бы в нерешительности... Но в это именно время полковник Шелковников приказал барабанщику, бывшему при нем, ударить бой к атаке; бой этот тотчас же был принят по всей линии, и все остальные роты, быстро поднявшись, пошли в наступление. Момент был удачный: турки повернули назад... 11-я линейная и 2-я стрелковая роты, видя отступление турок, бегом с криком «ура" погнали их и врезались в рукопашную, а турки уже обратились в бегство... Вдруг сзади наших раздался орудийный выстрел – «обойдены", каждый подумал про себя... До того невероятна была мысль о своей артиллерии!.. Но это именно было наше орудие, Бог весть какими судьбами доставленное на позицию молодцами-артиллеристами. Раздался второй выстрел, и сразу наши поняли, чье это орудие: колонна турецкая, стоявшая до сего времени спокойно, зашевелилась, разметалась и пошла наутек в горы... Дружное, радостное «ура" огласило воздух и приветствовало удачный выстрел своего единственного орудия, которое и решило участь сражения. Увлеченные преследованием турок, 11-я линейная и 2-я стрелковая роты были атакованы башибузуками, но уже не смущались ряжцы – они и на конных шли со штыком!... В этот именно момент и погиб младший офицер 2-й стрелковой роты прапорщик Никольский, опередивший со своим звеном всех: он был изрублен в куски вместе со звеном, не отстававшим от своего начальника...

Бегство турок было безостановочное, пока они не втянулись по дороге в горы, вслед за колонной, по направлению к городу Мачину, но их никто и не преследовал: двенадцатичасовой, почти непрерывный, бой страшно истомил людей, и они, услышав «отбой", как на маневрах мирного времени, томимые жаждой, под палящими лучами солнца, в изнеможении полегли на землю и отдыхали теперь даже без обычных разговоров...

Однако успех этот не обошелся даром: из всего отряда выбыло убитыми – офицеров 3, и нижних чинов 41, и ранеными – офицеров 2 и нижних чинов 88 человек.

Роты, оставленные на острове Заклый, присоединились к своим боевым товарищам лишь после полудня 10 июня, когда освободились лодки из-под раненых, перевозимых в город Галац, а 1-е батальоны обоих полков, по позднему своему прибытию на турецкий берег, ночевали на самом берегу Дуная.

Государь Император в своем приказе по войскам действующей армии от 17 июня, милостиво выражая свою признательность войскам, пишет так:

«Следив с живым участием с самого объявления войны за всеми распоряжениями Главнокомандующего действующею армиею, для сосредоточения войск к назначенным пунктам, Я лично убедился в примерном порядке в движениях, в заботах о сохранении здоровья войск, о продовольствии их, а затем и в искусных распоряжениях для исполнения совершившихся ныне с полным успехом переправ через Дунай, первоначально частями 14-го армейского корпуса у Галаца и Браилова, а потом главными силами у Зимницы. Быв очевидцем превосходного действия нашей артиллерии, работ неутомимых сапер и понтонеров, отважных подвигов состоящих при армии моряков и, наконец, геройских действий частей войск, участвовавших в боях 10 июня в Буджаке и 15 июня при Систове, Я поставляю себе в истинное удовольствие выразить мою сердечную и глубокую признательность Его Императорскому Высочеству Главнокомандующему действующей армией, Его ближайшим помощникам и храбрым войскам моим, покрывшим себя новою славою".

За оказанные подвиги мужества и храбрости при переправе через Дунай Рязанскому и Ряжскому полкам Высочайше пожалованы по одному Георгиевскому знамени и по две Георгиевских же серебряные трубы с надписью: «За переправу через Дунай у г. Галаца 10 июня 1877 года".

Вот что пишет г. С. К. Аникин в журнале «Чтение для Солдат" (Вып. VII, кн. 4-я, 1902 г.) о переправе через Дунай у г. Галаца: «Исполняя настоятельное приказание Его Высочества Главнокомандующего, Нижне-Дунайский отряд утром 10 июня переправился через Дунай и сбил турок с Буджакских позиций. Бой был кровопролитный и отличался особым упорством турок, выказавших в этом деле замечательную храбрость. Но наши к храбрости присоединили и стойкость, которая в конце концов победила. Буджакские высоты обороняли 3 000 человек пехоты и от 3 до 4 000 человек черкесской кавалерии. Силы невелики, но если принять во внимание, что сразу не могло переправиться более 1 800 человек, то станет понятной та стойкость, которая должна была выказаться передовыми. Осыпанные пулями, как дождем, к счастью, пронесшимся над головами, передовые смело бросились на турецкие позиции. Турки встретили молодцов штыками, а сбитые, но усиленные резервами, и сами не раз переходили в наступление. Ожесточенность первых схваток наглядно доказывается страшными штыковыми ранами, с которыми находили на первой и второй позициях, после боя, как наших, так и турок. Но самые кровопролитные схватки произошли в промежутке между второй и третьей позициями. Здесь местность была сравнительно ровной, чем и воспользовались черкесы, ударявшие в шашки. Немало здесь легло наших под их ударами, пока не подоспела помощь. Пшеничные поля были измяты и окрашены кровью героев, окруженных, но не сдававшихся и боровшихся буквально до последней капли крови. Тех же раненых, которые не могли подняться, черкесы сами добивали. Они варварски обезображивали даже мертвых, что все могли видеть, когда трупы были собраны. Но ничто не помогло; ряжцы и рязанцы выказали себя героями, стараясь заслужить внимание присутствующего при армии Верховного Вождя и не только заслужили такое внимание, но и вызвали Его справедливую благодарность.

Вместе с тем, стойкости и дружной выручке друг друга следует приписать ту незначительную, сравнительно с достигнутым, потерю, которую ряжцы и рязанцы понесли: убиты 2 офицера и 41 нижних чина и ранены 2 офицера и 96 нижних чинов.

Так кончился бой 10 июня, а на другой день город Мачин был занят без сопротивления. Отсюда отряд двинулся в глубь Добруджи".

Дорого ценя Царские милости и заслуги, живот свой положивших в этом славном деле, ряжцы и рязанцы с тех пор ежегодно, с распущенными знаменами, чествовали день 25-летия Освободительной войны товарищеским обедом в Офицерском Собрании, с оригинальным меню из болгарских яств и напитков, а нижним чинам был улучшенный обед с чаркой водки. После обеда начались увеселения нижних чинов и игры на призы, причем хор полковой музыки привлек на плац массу зрителей из окрестных крестьян. Вечером для офицеров было сделано сообщение об участии полка в чествуемую войну одним из участников в войне с полком офицеров. А на другой день таковые же сообщения, сопровождаемые картинами волшебного фонаря, были сделаны и для всех чинов полка, побатальонно.

На память о 25-вековом юбилее Освободительной войны была воспроизведена фотографическая группа всех участников войны, каковых в полку, во главе с командиром, имеется двенадцать человек.

Капитан Гуськов.

Полтава, 27 дня 1902 г.

---

Скачать:

Гуськов С. Походы и действия 70-го пехотного Ряжского полка в войну 1877—78 г. (Воспоминания вольноопределяющегося). — Люблин, 1909. Скачать файл: ryazhskiy-polk.pdf [4.67 Mb] (скачиваний: 142)
Посмотреть файл онлайн: ryazhskiy-polk.pdf